Нинни спокойно спала, слегка запрокинув голову. Тото взял соломинку и пощекотал ею горло девочки, она, не раскрывая глаз, со слабым вздохом пошевелила рукой, как бы желая согнать муху. Немой подался назад и начал смеяться, прикрыв рукой рот, чтобы она не услышала. Потом он поднялся, подбежал к краю дороги нарвать белых полевых цветочков, рассыпал их вокруг Нинни и наклонился над ней так низко, что почувствовал на своем лице ее горячее дыхание, стал нагибаться ниже, ниже, медленно, как зачарованный, закрыл глаза и поцеловал ее в губы. Девочка вскрикнула и проснулась, но, увидя Тото с закрытыми глазами, покраснела и засмеялась.
-- Сумасшедший! -- проговорила она своим нежным голоском, порой напоминавшим звуки мандолины.
Потом они часто бывали в этом месте и спали на сене.
Однажды, в ноябрьское воскресенье, около полудня, они стояли под аркой Сан-Рокко. Солнце с высоты чистого голубого неба лило на дома нежный матовый свет, и среди этого света раздавался праздничный перезвон колоколов, из внутренних улиц доносился смутный шум, как из огромного улья. Они были одни. С одной стороны виднелась небольшая безлюдная улица Гатто, с другой -- пашни. Тото смотрел на цветущий плющ, свисающий из трещины красной стены.
-- Вот идет зима, -- задумчиво проговорила Нинни, взглянув на свои голые ножки и выцветшие лохмотья. -- Пойдет снег, и все станет белым, а у нас нет дома, нет огня... У тебя умерла мама?
Немой опустил голову; спустя минуту он поднял свои блестящие глазки, переводя их на далекий горизонт.
-- Не умерла? Ждет тебя?
Тото утвердительно кивнул головой, потом стал ей что-то объяснять знаками.
Он хотел сказать:
-- Пойдем в мой дом, он там, под горой, и там огонь, и молоко, и хлеб.