Но она не грустила, хотя в песнях ее слышались монотонно-меланхоличные ноты, своеобразные мелодии напоминавшие звуки флейты египетских заклинателей, она пела их словно бессознательно, как будто они не доходили до ее слуха и души, она пела их, смотря на облака, птицы и паруса своими широкими зрачками, почти удивленными, без устали держа маленький невод возле песчаного берега.
Ее подруги тоже пели, но иногда голос Торы поражал их тоскливым чувством одиночества, и они умолкали и опускали обжигаемые солнцем головы, чувствуя, как все сильнее коченеют их ноги и сильнее слепнут глаза, опаляемые солнцем, их руки опускались, а песня Торы терялась в томительно душном воздухе, как проклятье, как рыдание...
Слова и пылкие взгляды Минго на мгновенье взволновали ее, она не понимала, что с ней. Чувствовала в глубине души какое-то смутное беспокойство, испытывала почти гнев против этого смелого юноши с белыми зубами и толстыми губами.
Она остановилась у опушки, подозвала Осу и стала ее гладить по рыжей шерсти, потом, очнувшись, стала холодной, сосредоточенной и снова запела.
В один августовский полдень она отправилась со стадом индюков в сосновую рощу, ища тени, и нашла там любовь.
Стояла, опершись о ствол, веки ее отяжелели от сонливого состояния, глаза были полны меркнущего света. Вокруг паслись индюки, уткнув свои синие головы в траву, кишащую насекомыми, два из них присели тут же на листовом кусте, тихим шепотом веял ветерок над зелеными куполами, за которыми виднелось палимое солнцем побережье и голубая полоса оживленного парусами моря.
Между густыми деревьями показался Минго и, затаив дыхание, стал приближаться к ней, все ближе и ближе... его волшебница, по-видимому, уснула, стоя возле дерева.
-- Тора!
Она вздрогнула, обернулась и открыла свои круглые глаза, отяжелевшие от сна.
-- Тора... -- с дрожью в голосе повторил Минго.