И Нора указала на палимое зноем поле, которое казалось безграничной пустыней.
Рокко косил без устали. С равномерной быстротой мелькала его коса, срезая у самого корня высокие колосья, казалось, усталость не могла победить его рук Под ногами горела земля, от колосьев подымались удушливые волны, тяжелый воздух давил на легкие, сжимал мозг, словно пары удушливого газа. А он продолжал косить, в глазах у него потемнело от непрерывного мелькания косы, руки так вздулись, как будто готовы были лопнуть, а он все косил, согнувшись, ничего не ощущая, сделавшись почти нечувствительным к этой пытке, почти не сознавая, жив ли он. Впереди расстилалось поле, волнуемое ветром, не было конца этому полю, едва срезали колосья, как они вновь вырастали. Там и сям продвигались вперед другие жнецы, молча, без песен, без слов. Впрочем, среди них был Корво, с уст которого не сходила песня, состоящая из трех меланхоличных звуков похожих на жалобный стон лютни, -- песня, неизвестно кем и где сложенная... Она была похожа на какой-то похоронный припев, и под звуки этой песни жизнь этих людей непрерывно изнашивалась, подобно тому как стирается от употребления рукоятка садовых ножей.
Когда солнце умирало среди фиолетовых тучек, когда побагровела вершина горы и вдали начали лаять собаки, Рокко вернулся к своей жене, изнеможденный, едва держась на ногах, с еще обожженным телом и ослепленными глазами. Перед ним мелькали в воздухе большие желтые, волнующиеся пятна, и больше ничего он не видел.
Когда он пришел, Нора сунула ему под нос полную тарелку супу, который он проглотил, не поднимая головы, с жадностью голодной собаки. Никакого внимания не обращал он на эту женщину, полную молодой страсти, на эту женщину с плодоносным чревом и вздувшимися от молока грудями, он не чувствовал здорового запаха этого тела. В глазах его все еще мелькали желтые пятна... Бросился в угол, на солому, как выбившееся из сил животное, и уснул. Он был красен, как старая медь, лицо его было повязано платком, как будто на нем зияли раны, длинные, грязные космы волос свисали на низкий лоб и черепашью шею. Противный! Брр...
В этот вечер он возвращался по тропинке, поросшей кустами дикого кизиля, он шел с открытым ртом, чтобы глотать по крайней мере хоть морской воздух. На ясном, зеленоватом небе всходила молодая луна: была июльская суббота.
Возле дома он встретил отца, который стоял с трубкой во рту и поджидал его, чтобы отнять у него заработок.
-- Добрый вечер, отец.
-- Добрый вечер. Давай-ка сюда!
Рокко вытряс из кармана горсть медяков, после чего оба молча дошли до двора: отец шел впереди, покуривая трубку, а сын -- сзади, как прибитая собака.
Нора, увидев, что они идут вместе, страшно смутилась, почувствовала что-то вроде страха и побледнела. Рокко направился к столу неуверенным шагом слепого, широко раскрывая свои серые глаза, как бы намереваясь поглотить слабый сумеречный свет. Он одурел от усталости и зноя. Он работал с восхода до заката солнца для того, чтобы отец обогащался, посвящая свой досуг покуриванию трубки и попойкам. Он работал в поле на других хозяев без сетований, без желаний, без ропота, как бык под ярмом. Его имущество состояло лишь из садового ножа, лопаты и двух незнающих устали рук.