Отмыв усы, переодевшись и напудрившись, явился я у ужина за стулом великой княгини. Возле нее сидела императрица Елисавета Алексеевна. Она обратилась ко мне и сказала по-русски:
-- И вы участвовали в моем празднике? а вас очень благодарю.
Голос императрицы Елисаветы Алексеевны имел неизъяснимо приятную мелодичность. Какая-то особенная доброта, кротость и мягкость слышались в нем. Он невольно привлекал и проникал в душу точно так, как и ласковый, светлый взгляд ее голубых прекрасных глаз. Черты лица ее были тонки и правильны, но красные пятна скрывали красоту их. В походке и движениях ее было много грации, особенно женственности. Она почти всегда носила на головном токе райскую птичку, которую император привез ей из Парижа. Тогда это была новость. За обедом молчаливая она отвечала только несколькими словами на обращенную к ней речь. Взор ее беспрестанно следил за императором, и когда она видела, что он весело разговаривает с великой княгиней, улыбка довольствия показывалась на ее грустном лице. Вся она казалась олицетворением кроткой покорности -- то, что французы называют résignation. Царствующая императрица -- она с любовью уступала первенствующее место вдовствующей государыне, благотворительница многих -- она тщательно скрывала добрые дела свои и никто о них не говорил. Непроницаем был тайник души ее, столь богатой добротою, кротостью, верой и безграничною любовию к своему ангелу-Александру.
X
Императорский двор в Петербурге. -- Производство в офицеры.
В конце октября 1318 г., с наступлением осенних дней, двор переехал в Петербург и с этим вместе кончились наши веселые недельные дежурства. По приказанию великого князя камер-пажи великой княгини являлись в Аничковский дворец без пудры. Там их служба ограничивалась только во время выхода в церковь по воскресеньям и на балах, которые иногда давал великий князь. Главная служба была в Зимнем дворце. Два раза в неделю у императрицы Марии Федоровны был семейный обед, в прочие дни обед с гостями, к которому иногда только приезжал великий князь и великая княгиня. Каждое воскресенье были спектакли в Эрмитаже, давали оперы, водевили и балеты. В операх партию тенора пел Самойлов, отец нынешнего даровитого актера; первой певицей была Сандунова. Об итальянцах не было и помину. Как нравились тогда оперы, о которых теперь все забыли и которые едва ли когда и появятся вновь на сцене: "Водовоз", "Швейцарское семейство", "Прекрасная мельничиха", особенно Сандрильона Штейбельта, которую переводчик или сочинитель либретто окрестил Пепелиною. Смысл этого названия объясняла сама Сандрильона, русифицированная в Пепелину, в своем романсе, которым все тогда восхищались, напевая:
Я скромна и молчалива,
Редко видит свет меня,
Но ведь это и не диво,
Все сижу здесь у огня.