(Д. IV, сц. 13).
Мы не принимаемъ этого чувства Клеопатры къ Антонію за любовь; но оно произвело на нее (знавшую Цезаря и Помпея) высшее впечатлѣніе. О ней нельзя сказать, что она вѣрна или не вѣрна ему, такъ какъ въ ея сложной натурѣ подъ каждой складкой или подъ каждымъ слоемъ искренняго чувства встрѣчается складка и неискренности, и невозможно сказать, что именно составляетъ тамъ настоящую дѣйствительность. Ея воображеніе возбуждено и поддерживается присутствіемъ Антонія. Онъ въ свою очередь находитъ въ красотѣ и въ чарахъ египетской царицы, что-то неизмѣримое и непонятное. Но никто не понималъ глубже Шекспира (какъ доказываютъ во многихъ мѣстахъ его сонеты), что блескъ силы и красоты имѣетъ свои границы и подчиняется времени. Шекспиръ, повидимому, хотѣлъ высказать намъ въ этой пьесѣ, но высказать не какъ доктринеръ, или какъ моралистъ, а какъ истинный художникъ,-- что безконечность въ области чувственности есть только сонъ, обманъ и ловушка. Несчастная перемѣна происходитъ въ судьбѣ Антонія. Безжалостная игра Клеопатры съ его страстью наноситъ ему смертельный ударъ. И изъ всего того, что предлагаетъ царицѣ опустѣлый міръ, наименѣе противна ей смерть, смерть безъ страданія. Шекспиръ, въ своемъ возвышенномъ безпристрастіи ко всякому факту, не отрицаетъ блеска наслажденій чувственности и гордости. Онъ заставляетъ насъ признать это въ полномъ размѣрѣ. Но онъ прибавляетъ, что въ мірѣ существуетъ, какъ доказываетъ опытъ, и другой фактъ, помощью котораго можно провѣрить истинную цѣну видимаго величія міра и блеска чувственной страсти, при чемъ эта цѣна оказывается невысокою. Шекспиръ не скрываетъ отъ насъ и не уменьшаетъ пышность царскаго пира, но онъ указываетъ намъ огненныя буквы, начертанныя на стѣнѣ.
Шекспиръ доказываетъ намъ это, впрочемъ, не только путемъ совершившейся катастрофы и даже не преимущественно этимъ путемъ. Онъ не пускаетъ въ дѣло правилъ, или нравственныхъ размышленій, или практическихъ примѣненій. Онъ художникъ, но художникъ, охватывающій широко истину. Нравственная правда проникаетъ всѣ части его художественнаго созданья не менѣе того, какъ и вѣрность предметамъ, доступнымъ чувству и воображенію. Каждую минуту въ продолженіе пьесы мы присутствуемъ при катастрофѣ -- при постепенномъ паденіи царственной натуры. Каждую минуту мы замѣчаемъ грубость, низость, безпорядочность женственныхъ элементовъ Клеопатры, точно такъ же, какъ очарованіе и удивленіе, которое она возбуждаетъ и которымъ прельщаетъ и подчиняетъ. Мы видимъ, что она лицемѣрна, сварлива, труслива; тѣмъ не менѣе "самыя низкія вещи въ ней прелестны". Въ Клеопатрѣ очаровываетъ жизненность, быстрая, измѣнчивая, многообразная, не допускающая предусмотрительности, и эта жизненность, если бы могла, усыпила бы наше нравственное чувство, какъ усыпляютъ насъ безконечныя извилистыя движенія морскихъ волнъ подъ лучами солнца и во мракѣ. Клеопатра -- чудо свѣта, чтобы взглянуть на которое, мы готовы предпринять путешествіе. Энобарбъ, отзывающійся о ней съ презрительной ироніей и вполнѣ понимающій всѣ ея продѣлки съ Маркомъ Антоніемъ, допускаетъ однако, что она стоитъ вниманія.
Антоній. Трудно вообразить, какъ она хитра.
Энобарбъ О, нѣтъ; ея страсти состоятъ изъ одного чистѣйшаго эфира любви. Ея вздохи и слезы можно назвать бурями и наводненіями. Это большіе ураганы и непогоды, нежели тѣ, которые предвѣщаются календарями. Въ ней это не можетъ быть хитростью не то она въ состояніи произвесть ливень, не хуже Юпитера.
Антоній. Зачѣмъ я увидѣлъ ее!
Энобарбь. Если бы ты не видѣлъ ея, ты не видѣлъ бы чудеснѣйшаго произведенія природы, и странствованіе твое было бы лишено всякой занимательности.
(Д. I, сц. 2).
Великія преступленія, вызываемыя сильными страстями, связанныя съ высокими качествами, составляютъ законный источникъ трагической поэзіи. Но лишь Шекспиръ, творецъ чудесъ, могъ сдѣлать, что крайняя мелочность производитъ впечатлѣніе могущества, могъ накопить все наиболѣе безсодержательное, легкомысленное, тщеславное, достойное презрѣнія и измѣнчивое въ такой мѣрѣ, что предметы, лишенные всякой цѣны, исчезли въ величіи ихъ накопленія, и впечатлѣніе возвышеннаго возникло изъ самихъ элементовъ мелочности. Клеопатра есть блестящая антитеза, совокупность противорѣчій, соединеніе всего того, что мы ненавидимъ, съ тѣмъ, чѣмъ мы восхищаемся {Mrs Jameson. Characteristics of Women, vol. II, p. 122 ed. 1858. Этюдъ о характерѣ Клеопатры составляетъ одинъ изъ лучшихъ критическихъ этюдовъ этой писательницы о Шекспирѣ.}.
Если бы мы захотѣли узнать, какъ обрабатываетъ такой характеръ чувственной очаровательницы художникъ, служащій высокимъ нравственнымъ идеаламъ, намъ стоитъ лишь обратиться къ "Самсону-борцу" (Samson Agonistes). Мильтонъ выдвигаетъ Далилу лишь для того, чтобы внезапно изгнать ее со сцены. Шекспиръ изучалъ бы ее съ одинаковымъ наслажденіемъ и отвращеніемъ. Тѣмъ не менѣе драматическая строгость Шекспира, при свойственныхъ ему драматическихъ пріемахъ, столь же безусловна, какъ и строгость Мильтона. Антоній умеръ. Прекратилось высшее впечатлѣніе, полученное Клеопатрою въ жизни, и въ страшномъ взрывѣ горя она повидимому не думаетъ ни о чемъ, кромѣ смерти. Но вотъ она является передъ Цезаремъ со "спискомъ золота и серебра и всѣхъ ея сокровищъ". Она зоветъ своего казначея Селевка, чтобы подтвердить достовѣрность списка.