Забыл тебе сказать, что в галерее состоялся большой обед.
Императрица и их высочество сидели под балдахином, императрица посредине, а молодые супруги по бокам. Сзади ее величества стояли обер-шенк и обер-шталмейстер — двое Нарышкиных. Ее величество пила за здоровье иностранных послов, причем мы все встали, так как наш стол стоял отдельно от других и как раз против балдахина. В остальных частях галереи были поставлены четыре стола для особ первых четырех классов, мужчин и женщин. Хоры были полны зрителями, и там же стояли музыканты, которых не было слышно. Среди общего шума и звука труб, при тостах, знаменитый Нолли (Nolly) старался даром. Столы были узенькие и стояли в одну линию, под апельсинными деревьями, осенявшими гостей и придававшими галерее удивительно красивый вид.
Производств никаких не было. Ожидали назначения четырех статс-дам, но не дождались. Назначены только лица, долженствующие сообщить о браке великого князя иностранным двором. В Вену едет молодой гр. Румянцов; в Стокгольм — камер-юнкер кн. Куракин; в Берлин — камер-юнкер и директор академии наук, Домашнев (Domachenef); в Штутгарт — Рахманов (Rokmanof).
Заезжал к Бемерам, приняли меня, по-видимому, холодно и натянуто, поэтому я скоро уехал к Нелединской, которая пригласила меня ужинать у ее отца. Вместе с нею мы поехали по городу смотреть иллюминацию. Наиболее богатая была у кн. Лобковича, а наиболее красивая у графини Брюс. Последняя представляла собою архитектурный фронтон, состоящий из четырех колонн, с карнизами и вращающимися вазами над ним. Все это было усеяно зелеными, красными и синими лампочками, похожими на бокальчики с налитою в них прозрачной жидкостью. Нелединская, которая бывала в Константинополе, у кн. Репнина, говорит, что это по-турецки. Громадная толпа народа, множество экипажей, и весьма мало порядка — почти нельзя было двигаться. Особенно красива была набережная Невы. Крепость, находящаяся на той стороне, была по архитектурным линиям усеяна лампочками, что производило особый эффект. Это, по-моему, было лучше всего.
Ужинал у Головиных, Нелединская рассказывала мне о Трубецкой, которую не любят за ее фальшивость; жаль, что эта молодая особа портится. Говорили мы также о графине Салтыковой-Чернышевой, которая, по словам Нелединской, зла как черт и жена в превосходной степени. Супружеская верность ее, однако же, не дорого стоит, потому что она безобразна. Маркиз очень ее расхваливает; едва ли он прав, если верить слухам. Должно быть судьба его такова, чтобы лица, носящие фамилию Чернышевых, вводили его в заблуждение.
Вторник, 8. — К брату.
Сегодня их высочество принимали поздравления. Говорят, что великий князь успел уже трижды доказать жене свою высочайшую любовь. Я был не совсем здоров и потому ко двору не ездил, что очень досадно, так как было много народа и у великой княгини целовали руку. Вечером состоялся парадный бал, на котором я хотя и присутствовал, но не танцовал. Мы с Мятлевым (Metelef) вели длинный разговор о капитуле, в который меня хотят принять, так как за меня стоит даже Перфильев, самый строгий член капитула.
После бала, все отправились смотреть апартаменты их высочеств; богато, красиво и со вкусом меблировано. Некоторые думают, что кн. Куракин, отправляющийся в Стокгольм, останется там посланником, а другие полагают, что туда вернется Симолин (Simolin).
Говорил с Ролэном, у кн. Лобковича, о Дании. Золотой век наук и искусств в этой стране зависел всецело от покойного короля[125], а не от Струэнзе и не от Брандта[126]. Все заслуги этих двух господ состоят в их физической бодрости, а знания последнего ограничиваются медициной, которую он практиковал.
Граф Сольмс не особенно доволен выбором Домашнева для посылки в Берлин; хоть он и камергер, а говорят — сын кучера.