Сегодня я, мой друг, обедал у Рэмбера, а оттуда отправился в Монастырь. Я уже тебе говорил, кажется, что в этом воспитательном учреждении молодые девицы делятся на три класса, из коих в каждом обязаны пробыть три года. Выходят они через девять лет и вот сегодня происходили публичные раздачи наград. Эта церемония совершалась в том же зале, где даются балы. Воспитанницы были отделены баллюстрадой от громадной толпы собравшейся на торжество. В средине предназначенного для них пространства, был поставлен стол, за которым сидели, посредине — м-м Ляфон, а по бокам — Бецкий и Миних[94]. Маленьким — М-м Ляфон раздавала ножички, ножницы, серьги и т. под. Какой-то господин вызывал их по списку, на русском языке. Затем наступила очередь больших. Им роздали двенадцать золотых и серебряных медалей, а восемь девиц получили шифр Императрицы, из них пять приняты в число фрейлин. На медалях, с одной стороны — портрет Императрицы, а с другой — роза и виноградные ветви с какой-то надписью. Мне все это покажут, так же как и работы девиц, которые выйдут из монастыря в понедельник.

На церемонию смотреть было интересно, но судьба многих девиц, в ней участвовавших, достойна сожаления. Таланты едва ли к чему-нибудь послужат тем из них, которые принуждены похоронить себя в снегах Сибири; для помощи сиротам Императрица дает однакоже, 100 000 рублей, что конечно пойдет им на пользу.

Воскресенье, 12. — К брату.

Сегодня, по русскому календарю, 1-е мая; согласно здешнему обычаю, мы ездили кататься в Екатерингоф, недурной парк, в котором аллея, служащая для катанья, напоминает Лоншанскую. Было много народа как пешком, так и в экипажах, но такого движения, как у нас на парижских бульварах, не замечалось. Здесь нет того духа свободы и веселья, который царствует во Франции; нет здесь такой смеси разнообразных народностей и нет нашей непринужденности, которой, однакож, стараются подражать.

Чем более я изучаю эту нацию, тем нахожу более трудным определить ее. Это какая-то смесь лиц, мало подходящих друг к другу, между которыми вы не найдете градаций и оттенков; последовательности в ходе их идей, принципов и систем вы не откроете! С первого взгляда вы увидите дикий народ и просвещенное дворянство, обладающее вежливыми, привлекательными манерами. Но посмотрите поближе и вы поймете, что это дворянство есть не что иное как те же дикари, только разодетые и разукрашенные, отличающиеся от простого народа только внешностью. Из этого общего правила можно сделать лишь несколько счастливых исключений, которые благодаря частым сношениям с иностранцами или другим каким-нибудь причинам избегли общей участи.

Видел я работы воспитанниц Смольного Монастыря, выставленные в большом зале: тетради, планы, рисунки, картины, ноты и проч. Особенно выдающегося ничего нет, но все же это чего-нибудь да стоит. Окончившие курс вышли в среду, и многие из них поступили компаньонками к придворным дамам. Нелединская взяла себе одну дворянку, и хочет взять еще одну, из буржуазного сословия. О судьбе гр. Андрея Разумовского ничего положительного неизвестно. Одни думают, что он пойдет Сибирь, другие говорят что он сослан в Архангельск, а есть и такие, которые уверяют что его пошлют командовать эскадрой, стоящей в Архипелаге.

Понедельник, 20. — Шарлотте Бемер.

В твое сердце, мой милый друг, хочу я складывать горе и радость, мне в жизни встречающиеся; ты одна будешь поверенною моей души, тебя одну нахожу я достойной моего полного доверия.

Сегодня утром я получил письмо от гр. Андрея Разумовского; оно мне доставлено из Ревеля хирургом его отца, сопровождавшим бедного изгнанника, который, даже в несчастии, сохранил то честное и благородное сердце, тот здоровый, философский ум, которые привлекали меня к нему во дни счастия. Поэтому, дорогая Шарлотта, я не изменю своего о нем мнения, я не буду таким ветряным, как фортуна. Ты знаешь, мой друг, какую тень хотели набросить на мое поведение. Императрице донесли, что я провожал Разумовского за три станции, тогда как, в день его отъезда, я преспокойно сидел у бар. Нолькена, откуда тщетно рассчитывал видеть как он поедет. Мне это не удалось. Многие имели даже глупость уверять, что мы с Комбсом также арестованы и сосланы. Эти сплетни, мой друг, доказывают только, что Разумовского можно любить, и что французы способны не покидать своих друзей в несчастии. Я целое утро тщетно гонялся за ним; был, между прочим, у Нелединской, которая несмотря на горячую любовь к гр. Андрею, успела уже кажется позабыть его.

Видел сестру его, Загряжскую, которая собирается ехать в Ревель. Говорят, что он скоро оттуда уедет за границу; говорят даже, что он будет назначен русским послом в Португалии.