Среда, 4. — К брату.

Обедал у кн. Щербатова. Я думал, что будет репетиция, но ее не было; я, поэтому, соскучился, уехал, сделал один визит и отправился к Вельдену, английскому коммерсанту, где Бемеры должны были ужинать. Вечер прошел очень весело. У Вельденов две дочери, очень любезные, особенно одна, которую зовут Шамбреленой (Chambrelin), и о которой я тебе уже говорил несколько раз. Она пела по-итальянски, аккомпанируя себе на клавише, и проч. Шарлотту тоже просили петь, но у нее насморк и она отказалась, что мне было очень неприятно. После ужина, веселились еще более, играли в разные игры, много смеялись, даже целовались; Шамбрелена была в прекрасном расположении духа, и я, пожалуй, слишком уж был к ней внимателен в присутствии Шарлотты.

Четверг, 5. — К брату.

Сегодня у нас состоялась торжественная обедня в честь св. Людовика. Аббат Дефорж, очень ревниво относящийся к своим обязанностям, постарался сделать службу возможно великолепной, и успел в этом. Боюсь говорить об этом человеке, потому что не могу сказать про него ничего хорошего. Он лжив, интриган, мелочен, даже опасен. Мы не симпатизируем друг другу, как ты себе можешь представить, а это не поощряет моего благочестия. Кроме того, я узнал, какими проповедями угостил он актрису Дефуа, добрую и некрасивую женщину, которую исповедовал после родов. Довольно пошло было с его стороны разыгрывать Филинта с этой женщиной. Да его нельзя назвать и честным человеком; не люблю я этой смеси ханжества с самым грязным сластолюбием.

Ужинал у Бемеров, видел там гр. Нессельроде. Он мне рассказывал о бароне де-Бретейле, которого Шуазель называет последним христианским бароном; ходят слухи о назначении его военным министром. Нессельроде, впрочем, получил письмо из Парижа, в котором говорится, что Бретейль уже назначен посланником в Вену. Маркиз получил сведения от своего брата[117], который пишет, что падение Сен-Жермена неизбежно.

После ужина я имел маленький спор с Альбертиной по поводу братьев Визет, которым она покровительствует. Один из них не лишен образования, но считает себя очень умным, в чем ошибается. Другой, младший, менее педантичен и обладает более красивой, хотя лишенной выражения физиономией, но он ленив как азиат, бесцеремонен как султан и твердо убежден в своем величии. Вообще это два тупых фата дурного тона, которых я бы поместил: одного — в храм Фемиды, а другого — в какой-нибудь маленький провинциальный сераль. Я дурно сделал, высказав эти мои мнения Альбертине, но что делать! Увлекся.

Пятница, 6. — К брату.

Обедал дома, а после обеда отправился с маркизом к кн. Щербатовой по случаю ее именин. Была там Спиридова и показалась мне очень серьезной. Ужинать поехал к жене Ивана Чернышова. Говорят, что гр. Захар назначен военным министром и к нему уже послан курьер; но этот слух требует подтверждения. Князя Репнина ждут со дня на день; его тоже прочат на место военного министра, но есть люди, которые думают, что этому помешает удаление гр. Алексея Орлова.

Воскресенье, 8. — К брату.

Ты знаешь, мой друг, наши проекты устройства спектаклей у Щербатовых, а потому, имея понятие о русских нравах, ты можешь себе представить, что дело не обойдется без неприятностей. Это во вкусе всех здешних кружков. Вот уже четыре дня, как мы с кн. Голициным аккуратно являемся к Щербатовым или к Спиридовой для того, чтобы участвовать в репетиции, и всякий раз даром, потому что другие актеры не являются. Не дальше как вчера нас постигла та же участь. Спиридова решила ограничиться одной только комедией; мы стали шутить по этому поводу, а она заметила, что в труппе есть лица, играющие только из любезности, и что нельзя же этой любезностью злоупотреблять. Такие слова могли относиться только к Голицину и ко мне, мы и отвечали на них, как водится в этих случаях, то есть любезностями. Тем дело и кончилось. Сегодня мы опять были у Щербатовых и говорили со Спиридовой, которая еще серьезнее, чем вчера. Она жалуется на то, что про нее распускают слухи, будто бы она затеяла играть комедии для того, чтоб быть окруженной молодежью, не возбуждая ревности мужа. Тут шутки уже были неуместны, особенно в виду тона, которым говорила Спиридова, и тем более с моей стороны, так как я и без того слыву насмешником. Мне поэтому пришлось напустить на себя серьезность и спросить у Спиридовой имена распускавших такие слухи. Возбужденный и сердитый вид, который я при этом принял, произвел впечатление; Спиридова стала уверять, что не верит этим слухам и просит меня успокоиться. Я тотчас же перестал настаивать, но сохранил задумчивую серьезность до самого конца. Заметив это, Спиридова несколько раз заговаривала со мной о том же, и из этих кратких, отрывочных разговоров я вывел заключение, что всему виною был паж, Спиридов. Я при нем спросил кн. Ивана, кто бы такие могли быть низкие распускатели таких слухов. Он ничего не ответил, а минуту спустя я видел, как Спиридова горячо о чем-то говорила пажу и в конце сказала, что ничего не хочет об этом слышать. А паж во весь вечер относился ко мне очень холодно. Репетиция началась поздно; в 8 часов шел еще только второй акт, после которого Голицин, ни с кем не простившись, тотчас же уехал ужинать к фельдмаршалу. Спиридова, должно быть, особенно его обвиняет, потому что почти с ним не говорила. К тому же он вновь провинился, сев в одной сцене между мною и ею. В начале четвертого акта уехал и я (ужинать к Бемерам), но перед отъездом успел поговорить со Спиридовой.