Гролье исполнил мое поручение. Сен-Виктор, возмущенный поведением министра, обещал добиться правосудия. Не знаю, к кому он обратился, но когда Гролье пришел к нему за ответом, он сказал ему, что я безумец, который не стоит, чтобы за него хлопотали.
Эти неопределенные слова были скучным повторением того, что постоянно отвечали мои враги на все попытки заступиться за меня. Сен-Виктор и Гролье (люди слишком доверчивые или слишком слабые) удовольствовались этим ответом, который доказывал лишь злобу моих преследователей и мою невиновность. Я понял, что с их стороны мне нечего ожидать: ни помощи, ни поддержки.
Тогда я обратился к одному из моих старых товарищей по несчастью, с которым мы вместе сидели в Шарантоне. Он был выпущен оттуда почти одновременно со мною, и с ним я провел в Париже немногие дни моей свободы перед последним арестом. Он узнал и сообщил мне, наконец, новое злодеяние моих мучителей: в своей наглости они распустили слух, будто я проник в дом к одной знатной даме и угрозами заставил ее дать мне денег…
Мое сердце чуть не разорвалось от негодования. Я… я — вор! Боже великий! Неужели невинность так и должна погибнуть под бременем низкой клеветы! Новым позором заклеймили меня мои подлые преследователи, выбрав для этого время, когда я был лишен всякой возможности защищаться.
Это известие явилось для меня каплей, переполнившей чашу моих страданий. Я переносил ужасы голода и холода, я переносил всевозможные лишения, но примириться с бесчестием я не мог. Эго было свыше моих сил!..
Общественное мнение отвернулось от меня, но у меня оставалась моя семья. Я надеялся, что хоть она поддержит меня в несчастье. Тщетная надежда! Я узнал, что мои родные поверили гнусной клевете и отреклись от меня.
Последние нити с внешним миром порвались, и, покинутый всеми, я впал в черное отчаяние…
XV
При помощи воображения можно, конечно, себе представить, как ужасно, жестоко и бесчеловечно обращались в Бисетре с заключенными, но действительность ужаснее всякой фантазии. Каждую минуту узников обыскивали, обворовывали, отнимали у них то, что они сумели спрятать или приобрести, отбирали у них бумаги и документы, уничтожая те, которые могли оказаться им полезными, и сохраняя такие, которые могли им повредить. При малейшем ропоте их били и надевали на них кандалы. Словом, понятие о справедливости и милосердии было чуждо Бисетру.
Правда, по большей части туда попадали отъявленные преступники и негодяи. Но разве можно проявлять несправедливость и жестокость даже по отношению к ним? И разве можно сажать вместе с ними честных, но несчастных людей, пострадавших от ненависти какого-нибудь вельможи или из-за каприза властной и злой женщины?