Еще один пример, и мы покинем это ужасное место.
Каждую неделю всем больным цынгой давали слабительное. Вот как это делалось. Рано утром два санитара обходили палату с полными кружками лекарства. Один из них держал стакан, а другой наполнял его, и так они переходили от одной кровати к другой. Само собой разумеется, что стакан этот все время не прополаскивали. Но это бы еще ничего. Часто случалось, что больной не мог выпить всю порцию и оставлял часть; иногда же другой с отвращением выплевывал обратно в стакан горький напиток, омывший таким образом его окровавленный и гнилой рот. И вот бесчеловечная жестокость санитаров состояла в том. что они заставляли соседнего больного, видевшего все приготовления к этой пытке, выпить этот остаток! Отвращение несчастного было так сильно, что он отворачивал голову и молил о сострадании. Но ему отвечали, что «лекарства слишком дороги, чтобы их выливать». В случае надобности, санитары прибегали к насилию и заставляли больного глотать смертоносную отраву.
Читатель припоминает, что меня положили в больнице на грязную зараженную кровать между двумя преступниками, вся кожа которых была покрыта паразитами. Летняя жара могла только способствовать размножению ядовитых микробов. В довершение всего я находился во власти холодной и оскорбительной жестокости моих тюремщиков и их отвратительной и преступной неопрятности.
Пять месяцев провел я в таких условиях, не в силах даже повернуться, и все же страшный Бисетр не стал моей могилой. Сам главный врач не скрыл своего удивления по поводу того, что я сумел вырваться живым из когтей смерти.
К концу пятого месяца меня впервые пытались спустить с кровати. С меня сняли компрессы, и я, наконец, освободился от массы бумаги, мазей и бинтов, которыми было окутано мое тело. Я был еще очень слаб и не мог держаться на ногах. Мне дали костыли, которые немного помогли мне.
Когда я захотел одеться, оказалось, что мое платье исчезло. Очевидно, его забрали санитары. Тогда тут же при мне с какого-то покойника стянули полусгнившие кальсоны и заставили меня их надеть.
Через несколько недель я настолько окреп, что уже мог стоять и даже ходить. Тогда я стал настоятельно просить выпустить меня из больницы. За мной пришли два сторожа. Я был уверен, что меня снова отведут в мой каземат. Но каково было мое удивление, когда меня поместили в более чистую, более здоровую и лучше освещенную камеру. Я не знал, чему приписать эту милость: ошибке ли тюремщиков или остатку человечности, быть может еще сохранившемуся в их сердцах.
Другим ценным преимуществом моего нового помещения была возможность беспрепятственно видеться и разговаривать с арестантами. Мы основали маленький союз, все члены которого взаимно оказывали друг другу услуги. Одним я писал письма, другим составлял прошения, а они в свою очередь делились со мной тем, что присылали им друзья или родные. Я получал от них то немного табаку, то кусок хлеба или мяса. Моя жизнь становилась слишком спокойной, и я чувствовал, что скоро этим тихим радостям придет конец…
Каждый день Бисетр посещала целая толпа любопытных, желавших осмотреть тюрьму. Среди них попадались иногда довольно влиятельные особы, которых приводило туда чувство сострадания. Они утешали несчастных узников, помогали им, брали у них их прошения, и не раз случалось, что им удавалось добиться освобождения какого-нибудь несчастного.
Решив испробовать и это средство, я держал наготове свое ходатайство и ждал только удобного случая подать его.