Заключительный период в жизни Ницше -- носящий уже чисто патологический характер -- занимает снова ровно десять лет. Это -- время полного безумия, медленной агонии, облегченной, а, может быть, и продолженной нежным уходом и неусыпными заботами его сестры и матери. Последней, как говорят, не раз приходилось слышать из уст своего гениального сына ужасную, разрывающую сердце жалобу: "Мама, я глуп, Mutter, ich bin dumm!" Ницше, переставший мыслить и писать в 45 лет, умер 55 лет, почти вместе с веком, одной из самых заметных личностей которого он навсегда останется. Вот шестистишие, -- Ницше, подобно родственному ему по духу французскому философу Гюйо, любил писать стихи -- озаглавленное "Ессе Homo" и производящее впечатление портрета автора, писанного им самим:
...Ja, ich weiss woher ich stamme!
Ungesättigt gleich der Flamme,
Gluhe und verzehr ich mich.
Licht wird Ailes, was ich fasse,
Kohle Ailes, was ich lasse:
Flamme bin ich sicherlich!3
III
Ницше думал о себе, что он -- мыслитель непонятый, не только толпою, но и тем средним, уже довольно многочисленным меньшинством, которое непосредственно руководит мнениями и вкусом большинства. Одному из главных своих сочинений: "Так говорил Заратустра", которое теперь пользуется огромною популярностью, он дает еще следующее под-заглавие: "Книга для всякого и для никого".
На самом же деле, сочинения Ницше, появившись в свете, возбудили в довольно широких кругах удивление, скоро обратившееся в прямое поклонение. Чувства эти вспыхнули как-то сразу, вдруг, неожиданно. Такое общее увлечение не встречалось со времен Гегеля, Шопенгауэра, Дарвина, Лассаля4 и, позднее, Маркса. Из первого же шума выросла громкая и с виду прочная слава. Ницше стал главарем школы, крупным выразителем своей эпохи. И когда, разлученный с своими последователями, вырванный "мертвою хваткою" безумия из мира живых людей, он медленно угасал в столице Гете, в Веймаре, книги его уже переводились на все языки, издания их быстро следовали одно за другим, а критические оценки его сочинений и комментарии к ним размножались без конца, достигнув размеров огромной библиотеки.