Император созвал совет, на котором обсуждался вопрос о том, куда идти — на Петербург или на Москву, или же остановиться, организоваться в Польше, устроить продовольственные магазины и прежде, нежели идти далее, уничтожить русскую армию, возвращавшуюся с турецкой границы. Была сделана попытка войти в сношение с казаками, которым подали надежду на образование независимого государства.[6] Ответ получился неопределенный, уклончивый, даже отрицательный. Казаки дали понять, что они не видели никакой выгоды уйти из-под русского владычества, чтобы подпасть под власть Наполеона, от которого они могли ожидать не столько свободы, сколько деспотизма.
В окрестностях Витебска население проявило революционные чувства. Помещики со всех сторон стали обращаться к витебскому губернатору, генералу Шарпантье, с просьбою прислать охрану для их защиты от крестьян, которые грабили помещичьи дома и дурно обходились с самими помещиками (я сам видел, как многие семейства переехали в Витебск, заботясь о своей безопасности). Я полагаю, что император мог бы возбудить восстание в русских губерниях, если бы он хотел дать волю народу, т. к. народ этого ожидал, но Наполеон был уже в то время не генерал Бонапарт, командовавший республиканскими войсками. Для него было слишком важно упрочить монархизм во Франции, и ему трудно проповедывать революцию в России.
Решив идти на Смоленск, Наполеон двинулся вперед 11 августа, и 17-го числа мы атаковали город. В этот день несколько тысяч человек было убито без всякой пользы, т. к. уже в 16:00 по некоторым признакам можно было судить, что неприятель готовится сжечь город и оставить его, хотя он еще оборонялся весьма энергично.
Красивый, богатый и хорошо обстроенный Смоленск пострадал не только от бомбардировки, но был почти совершенно разграблен и сожжен. Дивизия Фриана прошла сквозь пламя на городскую площадь, где и расположилась бивуаком. Я провел ночь на этой площади, лежа на роскошном диване, который солдаты принесли из одного из соседних богатых домов. Я ел на ужин варенье, которое было превосходно; судя по огромным запасам, которое мы находили везде, в особенности в Москве, надо полагать, что русские помещики истребляют варенье в огромном количестве. Мне принесли два великолепных ананаса и персиков, хотя я предпочел бы съесть хорошего супа, но на войне разбирать не приходится, надобно есть то, что придется.
Надежда на то, что мы отдохнем в Смоленске, не осуществилась. Я получил в 4:00 приказание двинуться далее и занять укрепления за Днепром, затем мы прошли по развалинам предместья, и вся армия двинулась к Москве. От Наполеона зависело окончить войну в Смоленске, восстановив королевство Польское, за что Европа была бы ему признательна. Если верить тому, что я слышал, то русские ожидали этого. Говорили, будто генерал Вильсон, бывший представителем Англии в главной квартире, писал в Петербург и Лондон, в первой депеше: «Все потеряно; Смоленск взят», а два дня спустя он послал второго курьера с известием: «Все спасено, французы идут на Москву». Император Наполеон не сумел остановиться в Смоленске.
Русские очистили постепенно Дорогобуж, Вязьму, Гжатск и имели с нами несколько довольно жарких стычек, впрочем, не имевших особенного значения, т. к. в деле бывал только один авангард.
Дорогобуж был довольно порядочный городок; Вязьма, красивый город, казался только что отстроенным; он сожжен в то время, когда армия находилась в Москве; Гжатск менее обширен. Император провел тут два дня, чтобы дать отсталым и ослабевшим время подойти и присоединиться к своим полкам. Он хотел сосредоточить свою армию, т. к. все предвещало, что мы приближаемся к решительному дню. Всем было известно, что фельдмаршал Кутузов заступил место Барклая-де-Толли и что победитель турок, желая отомстить за Аустерлиц, хочет дать нам сражение, не доходя до Москвы, чтобы спасти столицу».
II
Упомянув о Бородинском сражении и коснувшись более подробно некоторых стычек, в которых автор сам участвовал, он останавливается на описании вступления Наполеона в Москву.
«Шпион, — говорит он, — добродушно принятый нами за дезертира, сообщил нам, что русские собирались дать нам сражение под стенами Москвы, где позиция их была сильно укреплена. Действительно, 2/14 сентября поутру мы заметили некоторые приготовления; русские вырубили деревья, возводили редуты, а на высотах, окружавших Москву, виднелась кавалерия. Я следовал с моей бригадою по пятам за королем неаполитанским, который, идя все время вперед, указывал нам путь. Мы видели его постоянно среди разведчиков, и неприятель мог также легко различить его по его большому белому султану и по зеленому плащу с золотыми петлицами. Русские сделали четыре или пять выстрелов из орудия, но огонь вскоре прекратился; пронесся слух, будто начались переговоры. Но адъютант императора, генерал граф Нарбонн, посланный с каким-то поручением к королю неаполитанскому, сказал мне: «Кончено, русские покидают Москву, оставляя ее на великодушие французов». Немного погодя император проехал в экипаже и, подозвав меня, сказал: «Прикажите войскам двинуться, еще не кончено». Я видел ясно, что он был озабочен; не знаю, какие были к тому причины, но очевидно, гр. Нарбонн считал известие, привезенное им, более благоприятным, нежели его нашел император. Быть может, его величество был недоволен радостью, которую выказали солдаты при мысли, что скоро начнутся переговоры о мире. Они ясно выразили эти чувства, приветствуя императора в то время, когда он проезжал мимо них к городу.