Среди переселенцев татар немного, и они как мужики, ненадежны: телеги и лошади плоховаты, сами хорошенько не знают, куда идут; но о «способии» тоже просят.
— Да ведь вы татары.
— Что-ж, милый человек, что татары; мы одного царя.
— Ладно! А что у вас толкуют, что татарский царь, в Истамбуле, весь свет завоюет и все татары будут?
Татарин вслушивается, припоминает, и, видимо припомнив, что и он что-то подобное слышал, презрительно говорит:
— Это дураки толкуют. Истамбульский царь нам еще ничего не давал.
Иное дело чуваши. Это если и родня, то неприятная. Их идет тоже немного, но изредка в переселенческой конторе, где-нибудь в самом заднем углу, совсем затертая крупной мордвой, энергичными великороссами и стройными великанами из Новороссии, обнаруживается группа маленьких, жиденьких, худеньких безбородых человечков, с черными больными глазками и черными волосами, одетых в белое домотканное полотно; рядом с человечками — такие-же дрянные, почему-то перегнутые вперед бабенки, с головой, укутанной белым полотенцем. Стоят, молчат, и точно они не люди а собаченки, контрабандой забежавшие подремать в укромном уголку.
— Вы кто такие?
Молчат. Лица тупые и совершенно неподвижные.
Витебские вы, что-ли? Или могилевские?