Дрожащими руками перебирал Робинзон эти давно невиданные вещи. Пятница, сгоравший от любопытства, и капитан торопили Робинзона примерять скорее обновки. Какое странное чувство испытал тот в европейской одежде! Словно Пятница, одевший впервые меховую куртку, не знал он, куда девать руки и ноги. Впрочем, он быстро забыл свою неловкость, занявшись Пятницей, который не хотел ни за что отстать от своего друга, и видя всех кругом одетыми, непременно просил одеть и его. Полная матросская форма с красным платком на шее и белым воротником удивительно пошла к нему, и только боязнь попортить эти сокровища помешала тем бешеным прыжкам, которыми он обычно выражал свою радость.
Между тем, шлюпка за шлюпкой приставали к берегу и, за исключением караула, оставленного на корабле, все матросы выстроились на берегу. Заложники были выпущены из заточения и с удовольствием присоединились к остальным.
Капитан просил разрешения у Робинзона представить ему всю команду и торжественно вывел его на берег. Матросы приветствовали их радостными криками.
Пятница не преминул тоже следовать в нескольких шагах за своим другом, необыкновенно гордый почестями, воздаваемыми тому.
Робинзон ответил на приветствие и пригласил матросов отдохнуть и пообедать на его острове, куда они явились теперь не в качестве врагов, но желанных гостей. Не мало было хлопот Пятнице! Как жалели они, что ни отец Пятницы ни испанец еще не возвращались! Но, неся свою сторожевую службу, добродушный парень успел подружиться со своими пленниками и теперь, при содействии их, живо взялся за устройство пира.
Рис. 20. Совещание Робинзона с капитаном.
Несколько козлят поплатились жизнью, две большие корзины изюма, кокосовые орехи, различные плоды были предоставлены гостям, в помощь той провизии, за которой послали на корабль.
Запылали костры, веселые песни раздались около них, пассажиры корабля, высыпав на палубу, махали платками и тоже кричали что-то в свою очередь.
Робинзона потянуло побыть одному: он так отвык от людей. Он скрылся в свою пещеру и, присев к своему столу, за которым столько лет сидел один, прислушивался к крикам и пенью с смешанным чувством глубокой радости и самому непонятной печали.