Виола.
Никаким убытком его не раздосадовать, никаким ехидством из себя не вывести, никакой наглостью прислуги не возмутить. Желчи в нем не больше, чем у голубя, жала -- чем у муравья. Музыканта из него не будет, а ладу в нем сколько угодно, только никак не расстраивается, и так далек он от злости, что я часто готова себе язык отгрызть за отсутствие в нем первой способности всякого женского языка -- мужей злить. А мой моего, братец, никакими громами извести неспособен.
Фустиго.
Он, полагаю, сестрица, в нем уже всю кровь рассусолить успел.
Виола.
Уверяю тебя, Фустиго, что я его люблю самым нежным образом, а только сама не знаю -- вот что-то у меня внутри так и подкатывает, так вот и томит; именно -- томит.
Фустиго.
Так ты просто беременна, сестра, по всем данным и признакам. Да, я отчасти лекарь, а отчасти и кое-что еще. Я читал Альберта Великого и задачи Аристотеля.
Виола.
Опять, братец, промазали: не со страсти томлюсь, от злости -- до смерти мне приспичило, чтоб мой терпеливец-муж забил себе в рот целого дикобраза, так, чтобы колючки у него из губ выехали, как ус голландский, и ими бы в меня так и стрелял. Исчахну я совсем, если за эту четверть месяца не взбешу его.