Правильно!
Кастручио.
Короче говоря, ходит слух, что он так кроток, так приветлив, так вынослив, что его действительно ничто не раздражает. Теперь давайте придумаем, какой должна быть шутка, чтобы сделать это зерцало терпенья таким же бешеным, таким же свирепым, таким же полоумным, как английский рогоносец.
Флуэло.
Вот была бы потеха! Только как же этого добиться?
Кастручио.
Предоставьте мне: у меня есть штука, план, мечта, замысел, который его ужалит, ей-богу, даже будь у него в пузе с наперсток крови, а печень не больше кабацкого жетона.
Пиорато.
Ты-то его уколешь? Ты-то его раздразнишь? Ты его разозлишь? Ах, знаю я его испытанный нрав! Ты его уязвишь? Да ведь терпенье-то у него превыше всех обид человеческих: ты скорей заведешь желчь в ангеле, чем грубое настроение в нем. Да вот приведу вам пример. Невероятно сдержанный синьор Кандило пригласил как-то к себе одного неаполитанского вельможу, человека удивительных вкусов и не менее удивительного гастронома, заклиная свою жену именем всей взаимной любви приготовить угощение, достойное столь почтенного лакомки. Она, верная истинно-женской природе, жадной не упустить возможности самого крайнего оскорбления, и полагая, что ей наконец подвернулся случай потешить свой норов, умышленно пренебрегла приготовлениями и оказалась не только без замечательных, но и вообще без всяких кушаний. Он же, согласно кротости своего духа, занимал господ и учтивой беседой заполнял время настолько, насколько это возможно горожанину. В конце концов вельможи превратились в голодающих, потому что обед так-таки и не был подан; желудки их оказались обманутыми, а зубы -- в дураках, и если уж злоба способна охватить человека, так здесь имелся достаточный предмет к раздраженью любого гражданина на свете, не будь он окончательно доведен супругой до сумасшествия.
Флуэло.