Нет, видите ли, сэр: мне известно, что, когда все наши грехи состарятся да плетутся уже на костылях, скупость только еще в люльке качается, но за мной этого не водится. Подхалимство любит жить в хоромах, а скупость в лачугах, что, того гляди, завалятся. Но моя седая голова, сэр, не гостиница таким постояльцам. Если слуга моего возраста пускается в плавание по свету и не припас достаточного груза сухарей, чтоб ему их хватило на жизненное странствие, на Восток и обратно, как мне его ни жаль, а придется ему вседневно поститься. Я уж и не так гонюсь за жалованьем, потому что горсточку золота я себе уже понаскреб кое-где. Сэр, у меня имеются кое-какие деньжата, которые я хотел бы вручить вашей милости -- не к тому, чтобы мне хотелось их преумножить...
Матео.
Нет, нет, вы правильно сказали... ты правильно сказал. Но, должен вас предупредить... сколько денег, говоришь?
Орландо.
Фунтов двадцать наберется.
Матео.
Двадцать фунтов? Дай сообразить: это тебе составит из десяти per centum, per anum.
Орландо.
Нет, нет, нет, сэр! Я этого размножения денег не допущу. К чорту это серебряное подхалимство, к чорту! Если дадите пищу рту, лохмотья -- спине, да тюфяк, чтоб мне на нем отвернуться, как помру, так кто меня переживет, пусть все и заберет.
Матео.