Почти в первые же дни переселения меня опять вызвали в ФСС. Опять к Зильберу. Первая встреча повторилась во всех подробностях. Молчаливый кивок головой. Долгая пауза, во время которой я переминалась с ноги на ногу. Желтая повязка со звездой на фоне черного бархата в рамке. Шелест бумаг и время от времени мрачный, пылающий внутренним огнем, взгляд черных глаз.
Зильбер похудел. Он тяжело кашлял. На меня он производил впечатление тяжело больного, вероятно, туберкулезного, горящего и движимого какой-то тайной силой. Глядя на него, я подумала о том, что если я никогда не забуду Вольфсберг, Зильбер тоже никогда не забудет тот лагерь, в котором были отравлены газом и сожжены его родители и родственники.
Наконец, он предложил мне сесть и задал вопрос, который меня глубоко поразил:
— Вы по-прежнему привержены вашей идее и верны генералу Михайловичу?
— Да!
— Вы знаете, что он обманом захвачен в горах, доставлен в Белград и находится под судом?
— Да!
Эти вести нам привозили новоприбывшие из венских и других тюрем, в которых разрешалось получать газеты и слушать радио.
— Вы хотите ему помочь? Подумайте, прежде чем дадите ответ.
Мой мозг лихорадочно работал. К чему он ведет? Что скрывается за всем этим? Что я должна сказать?