— Говорят, что их повесят тут, в нашем лагере…
— Не может быть! Какой ужас! Какая подлость! За триста коммунистов?
— Они прибыли в закрытых английских машинах, под большим конвоем. Их сопровождали танкетки-быстроходы. Сейчас они и «оффисе» у Кеннеди. Весь лагерь уже знает. Все высыпали из бараков и стоят у проволочной ограды!
Мы вышли в проход и, сгруппировавшись у калитки, старались заглянуть по направлению блоков. Напротив, в бараке рабочей команды, и рядом, и блоке эсэсовцев, все мужчины стоили смирно, плечо к плечу, в несколько рядов. Лица их были мрачны, как тучи.
В этот вечер генералов мы не увидели. Ко входу в помещение ФСС был подведен автомобиль-вагончик. Мы заметили только две высокие, быстро промелькнувшие фигуры и толстую, увесистую — Кеннеди.
Машина медленно двинулась по главной аллее, пересекла «Адольф Гитлер Платц» и пошла к бункеру, перед которым уже стояли часовые.
Осужденных на смерть генералов поместили в этой маленькой лагерной тюрьмишке, из которой срочно были выставлены все дисциплинарные заключенные.
Мы вернулись в мастерскую. Все праздничное настроение потухло. Опустив голову на стол, по-детски всхлипывая, плакал молоденький поручик Зеефранц. В углу собрались солдаты и тихо запели песню о солдатской смерти.
К нам вошел Джок Торбетт. Он шмыгнул посиневшим от мороза громадным носом и на своем немецко-английском волапюке, не обращаясь ни к кому лично, как бы говоря сам с собой, сказал:
— Это «никс гуд». Стыдно! Какой же это «Кристмасс»? Разве это «кригефербрекер»? Генералы! Они — солдаты! Такие же, как и я. Они исполняли свой долг, как я исполняю свой. Ферстекен? Понимтете? Мне стыдно… а Кеннеди — свайн!