Что писать о том, что я пережила в эту ночь, на следующее утро и до 11 часов дня, когда за мной пришел сержант-майор «Моська»!
Женский блок провожал меня в то утро на работу, как человека, идущего на казнь. Инвалиды сидели с постными лицами. Работа не клеилась. Не было шуток; все громко и глубоко вздыхали. По линии «латрины» мы знали, что ровно в 8 часов утра был вызван первый полковник, командир одного из полков дивизии принца Евгения Савойского. Через час — другой. Через час — третий. Он задержался довольно долго. Допрошенных не задерживали в ФСС, не вели в «С. П.». Они возвращались в бараки.
Когда «Моська» пришел за мной, он хотел меня ободрить, пошутить со мной и не нашел ничего более подходящего, как сказать: — Ду, «блонди» — капут! Югослав-коммунист… и показал жестами, как меня будут вешать.
Его забавная рожица сморщилась в гримасу, и, махнув рукой, он прибавил: — Никс спрекен! Кип юр маут шат! Сэй — никс виссен! Молчи-де и на все отвечай, что ничего не знаешь!
По дороге он мне быстро сунул в руку полную коробку, двадцать штук, папирос «Кэпстен».
Не скрою, что у меня мутилось в голове. Ноги казались ватными. Мне стоило громадных усилий держать себя в руках и не показать свое волнение и… страх. Страх перед грядущим, перед неизвестным, перед возможностью быть выданной в Югославию и кончить так, как кончили другие, выданные из Вольфсберга.
СЕМЬ ДОЛГИХ ЧАСОВ
— Что такое храбрость? — сказал мне много позже фельдмаршал Кессельринг. — Это уменье так замаскировать, так скрыть страх, что даже сам его больше не видишь.
Мне так хотелось быть храброй, не показать «товарищам» ни словом, ни выражением лица тот хаос, который царил в моей душе.
«Моська» провел меня до помещения ФСС и передал высокому, молодому английскому поручику, который, очень вежливо сказав: — Хау ду ю ду, лэди! — повел меня по коридору дальше.