Признание этой связи между вавилонским и библейским рассказами приобретает ещё большее значение ввиду следующих соображений. Неизгладимо запечатлелось в сердце каждого человека запрещение делать другому то, чего не желаешь, чтобы другие тебе делали. «Не проливай крови ближнего твоего, не желай жены его, не присваивай себе одежды его» — эти правила, подсказанные людям инстинктом самосохранения, мы видим у вавилонян в той же последовательности, как в заповедях Ветхого Завета. Человек — существо склонное к общежитию. Поэтому такие требования гуманности, как взаимопомощь, сострадание, любовь, составляют неотъемлемые свойства человеческой души. Когда призывали вавилонского волхва к больному и он распрашивал больного, за какие грехи он получил болезнь, то он не называл таких поступков, как убийство или воровство, но спрашивал: «Может быть ты не поделился одеждой с неимущим, или не позволил заключённому смотреть на свет?»
Рис.12. Борьба с драконом
Вавилоняне уважали даже высшие проявления нравственного характера: для них говорить правду, исполнять обещанное было настолько же священным долгом, насколько говорить «да», думая «нет», было поступком, достойным наказания. Поэтому нет ничего странного, что вавилоняне, как и евреи, считали грехом неисполнение этих заповедей: право и религия и для вавилонян являлись одним неделимым целым.
Ещё замечательнее, что они всякое человеческое страдание, особенно болезни и смерть, также считали наказанием за грехи. Как в Библии, в Вавилоне всевластно царит идея греховности.
При таких условиях понятно, что и вавилонские мыслители задумывались над вопросом, как может человек, созданный по образу и подобию Божию, совершить грех или умереть. В Библии есть прекрасный, полный глубокого смысла рассказ об искушении женщины змеем — опять–таки змей! Это вполне соответствует вавилонским представлениям. В самом деле, разве не естественно, что этот змей, старый враг богов, старался отомстить им за прежнее поражение, отнимая у богов света их высшее создание? И не об этом ли змее сказано, что «он разрушил сосуд жизни»?
Вопрос о происхождении библейского рассказа о грехопадении является особенно важным для новозаветной теологии, противопоставляющей первому Адаму, через которого грех и смерть пришли в мир, — второго Адама, искупившего грехи мира. Перед нами небольшая продолговатая вавилонская печать. В середине её дерево, с висящими на нём плодами; направо — мужчина, как о том можно заключить по рогам, символу силы, или, скорее, божественности происхождения, налево — женщина; оба простирают руки к плодам; за женщиной виден змей. Не доказывает ли это изображение связи между вавилонским и библейским рассказами о грехопадении?
Человек умирает и в то время, как тело кладут в могилу, душа его, отделившись, уносится в страну, «откуда нет возврата», в «Cheol», в ад — пыльное, тёмное место, где тени носятся подобно птицам, влача мрачное, безотрадное существование; на дверях и засовах лежит пыль, и всё, чем раньше наслаждалось человеческое сердце, превратилось в прах и гниль. При таком неутешительном взгляде на загробную жизнь вполне понятно, что вавилонянам, как и евреям, возможно долгая жизнь на земле казалась высшим благом.
И действительно, в Вавилоне удалось открыть дорогу процессий бога Мардука, вымощенную большими плитами, из которых каждая содержит молитву Навуходоносора, заканчивающуюся словами: «о бог Мардук, даруй долгую жизнь!»
