Утром первое время провожал Василий, лохматый, пахнущий степью, махрой, странно близкий и далекий в одно и то же время. Не доходя поселка, отстал, на прощанье крепко прижав к себе. Дальше шла одна. В утреннем густом, снизу лиловатом тумане еле обозначалось полотно железной дороги… Едва дошла до плетней с высокими придорожными лопухами, как силы вдруг оставили, и Тоня упала головой прямо в пыль, упираясь голым локтем в конский навоз. Плача, говорила:
— Мерзкая, дрянная, вся в сестру! Та, как собака, таскается. И я такая же…
* * *
Вера, не найдя с утра, с кем бы отвести душу, отправилась на станцию. На платформе, кроме зеленого пустого бака для воды да спящей в его тени собаки — пусто.
— Можно диву даться, — рассуждает про себя Вера, — будто нарочно людей спрятали.
Посмотрела наверх, но ничего не увидела через свои стекла. Собралась продолжать путь, как окликнул Шильдер:
— Не боитесь солнечного удара?
Говоря, выскочил через окно.
— Конечно, нет, глупости… у меня волосы густые. Вы что без фуражки вылезли — у вас лысина.
— Ничего: зеркальная поверхность — лучший отражатель.