"Приехав в Рязань, я остановился на несколько дней, и в один, ходя вечером по городу, увидел в низком деревянном, довольно изрядном доме, много лиц, смотрящих в окна; спросил - чей дом этот, на что отвечали, что это трактир, в который вошел и нашел в одной просторной горнице играющих на бильярде. И как я сию игру мало видел и совершенно не знал играть на оном, крайне удивился ловкости играющих, особо одного высокого роста, прекрасной талии и хорошего лицом, почему смотрел на них с большим любопытством. Сыгравши партию, тот, который казался мне отличным, подошел ко мне и довольно учтиво спросил: "не Донских ли я казаков?" и как я ему отвечал, что он не обманулся, он начал себя рекомендовать, и что он удовольствием поставит, буде найдет моей дружбы, называя себя князем, не помню чьей фамилии. Тут же рекомендовал мне родного своего брата, который походил на него видом, но казался гораздо скромней. Я, по молодости и неопытности, отвечал со всею учтивостию, что с большим удовольствием буду стараться заслужить их расположенность. Он предложил тут же сыграть с ним партию, но я просто и прямо отвечал, что не умею. Но как сильно был упрашиваем на первый случай, хотя мазом сделать ему удовольствие на небольшой партии, то я и решился. Он начал швырять во все стороны шары, а меня хотя многие учили, но совсем тем я едва двигать мог шары, но выиграл партию и дюжину бутылок аглицкого пива, которое трактирщик со многими поклонами тотчас и представил ко мне. Видя сие, я начал понимать, что надо тут быть поосторожнее, и как совершенно не пил крепких напитков, то и просил все именитое собрание выпить за здоровье его сиятельства, который так скоро выучил меня играть на бильярде. Просьбу мою с удовольствием приняли, и очень скоро бутылки остались порожними. На другую партию я с твердостью отказался. Тогда мой знакомый князь просил меня на чай в особую горницу и как я не переставал искать его дружбы, то и согласился; но вместо чая меня начали потчевать грентвейном, уверяя, что в оном нет крепких напитков. Отведавши, нашел оный очень приятным, и, помнится, два стакана выпил, и, не разумея причины, сделался нечувствительно веселый. Мне пришло в голову, что должно взаимно его и брата, который с нами тут же был, да еще один из друзей, потчевать, почему и при сих, однако ж только трех, я предварил, чтоб он более друзей своих не приглашал, ставя в резон, что у меня квартира в одной и очень малой горнице. Они охотно согласились, а я приказал трактирщику бутылки две или три прислать шампанского. Пошли. Нам скоро казак приготовил чай. Они назвались на пунш, что также было сделано. По рекомендации и просьбе гостей выпил и я одну чашу, которую услужливые гости сами составляли. Гостей начало умножаться под именем друзей и родственников князей; дошла очередь и до шампанского. Надо было требовать сикурсу, и я сделался так пьян, что лишился памяти. Дорогой мой князь просит в эту минуту у меня денег тысячу или две рублей взаймы, на несколько часов, которые я ему и обещал; но ключ от сундука, по счастью, был у храброго моего путеводителя, который, видя меня в таком положении, начал прятаться. И как не нашли его скоро, то я, потеряв память и силы, упал на мою кровать и уснул. Казак, притаившись, неотлучно был в боковой горнице, за стеной, а когда услышал стук, то вошел в горницу мою и видит, что стараются у сундука сломать замок и что я сплю. Он показал себя, что хозяин и герой неустрашимый, стал грозить, что он сделает тревогу, и тем разогнал досужих моих гостей. Проснувшись на другой день и узнав более от моего наставника обо всем, весьма был опечален и с истинным раскаянием просил у него извинения. Тогда он представил мне всю опасность, ежели бы я дал взаймы чужие деньги, ибо у меня было пять или шесть тысяч рублей, данных из вотчин графа Денисова для доставления к нему".

Дело это тем еще не кончилось: вскоре прибыли к Денисову полицейские офицеры с приказанием - немедленно явиться в полицию. Оказалось, что ночью, по выходе от Денисова, князья и прочие гости возвратились к трактиру и требовали впустить их; но когда трактирщик не исполнил их требования, то они именем Денисова перебили все окна. Молодой человек рассказал всю историю прошедшей ночи, уверяя, что не выходил из квартиры, и просил защиты. Опасаясь, чтобы дело не дошло до наместника, Михаила Федотовича Каменского, у которого, по приезде в Рязань, Денисов был "с почтением, обласкан им и приглашен к обеду", он немедленно нанял ямщика и ускакал в Аренбург (Раненбург, уездный город), где принял несколько крестьянских семейств, купленных его отцом.

"Из шести или семи семей, следуемых отцу моему, рассказывает Денисов: "следуемых по законной купчей, получил я две и то очень старых: мужика с сыном, другого - с женою и дочерью, третьего - малоумного, у которого жена с двумя взрослыми дочерьми, а другие (семьи) будто бежали неизвестно куда. Я хотел их отыскивать, но один из тамошних дворян открыл мне, что издержки и труды мои будут напрасны; что наши люди тут же, но скрыты родственниками продавщицы и что "вам, как постороннему человеку, никто о том не скажет".

По возвращении на Дон Денисов отправился в Черкасск, навестить больную сестру.

"Я в городе Ческасске прежде был только один раз и то на короткое время. В теперешний случай являлся с почтением у г. атамана Иловайского и был им обласкан и приглашен к обеду; познакомился со многими фамилиями, имел случай быть в больших собраниях. Мне странно показалось, что наши девицы прекрасно танцевали и любезны в обхождении при их натуральной красоте. Столько был я удивлен, что сам чувствовал мою застенчивость".

В 1783 году наряжались четыре казачьи полка для отправления в Крым. Андриян Карпович с родным братом попали в полк родного своего дяди, майора Тимофея Петровича Денисова. Отец снабдил их прекрасными лошадьми и всем нужным; "денег пожаловал по 30 только рублей, и ни одного не дал слуги, сказав, что он, начав служить, от отца своего и сего не получал". Отправляя детей, мать лишилась чувств, "но отец мужественно скрыл скорбь в своей груди и никогда незабвенные, благословляя, сказал слова: "Будьте храбры и честны всегда; тогда в счастии или в несчастии приму вас в дом свой и все с вами разделю, а в противном случае - не пущу и во двор и с поношением от онаго прогоню".

Из Черкасска казачий отряд тронулся в Крым под начальством походного атамана полковника Денисова (Федора Петровича). У Конских вод Андриян Карпович послан был в Карасу-Базар, к дяде с депешами; скакал более суток, переменяя лишь на почте лошадей и не взяв своего седла. "Вошед в палатку к нему, подал бумаги, и как весьма ослабел и чувствовал в груди большую боль, то прислонился к дереву. Галстук у меня развязался, и половина его висела, а у сабли переломились ножны, и большая часть оных была потеряна, чего, быв в таком положении, не осмотрел. Но мой дядюшка тотчас увидел и за все сделал мне выговор. Потребовал лошадь и поехал к князю".

По возвращении от князя Потемкина, атаман Денисов не дал племяннику отдохнуть и немедленно отправил его к полкам с депешами, с тем, чтобы он "приехал к полкам прежде князя, который на тот же день полагал в Брест выехать". Признаюсь откровенно, что я заплакал и выговорил слова псалмиста к престоящим: "не надейтесь на князи, ни на сыны человеческие", положил бумаги в сумку, булку в карман, сел на почтовую лошадь и поскакал".

"В Бреславле князь Потемкин сделал распоряжение о направлении трех казачьих полков, под начальством назначенного им походным атаманом Тимофея Денисова, в корпус графа Ивана Петровича Салтыкова, стоявшего на турецкой границе, в Немирове. Денисов отправлен вперед. "Я был милостиво принят кн. Потемкиным и велено мне было быть за общим с ним столом. После, на другой или на третий день, был по воле его, в большом собрании у него же. В один случай сказал лично, что назначаюсь я, ежели откроется война, в число партизан, чем был очень обрадован".

С турками никаких действий не происходило. "Весною (1784 г.) вся армия Российская возвратилась, и нам велено было следовать в дома. Мы дошли до Днепра и у Кайдан готовились переправляться. Тогда получили повеление от князя Потемкина следовать к Петербургу. Летом не положено казачьим лошадям фуража, то и довольствовали оных подножным кормом. И до того лошади были доведены, что едва могли ходить, и самые казаки достойны были великого сожаления, потому что, жалея лошадей, издержали все деньги, а другие у богатейших занимали, и многие продали серебряные патронницы".