Большая часть этого дня совершенно стерлась в моих воспоминаниях. Одна мысль была жива во мне: я не могла более видеть ее! Что мне было до всего остального?

Сен-Жан присутствовал при освобождении оправданных; он вернулся мрачный; я не стала расспрашивать его, а он не посмел назвать мне тех, которые были отпущены на свободу. Все говорило мне: она умрет. Я находилась в каком-то бесчувственном состоянии, я была совсем уничтожена.

К вечеру г-жа де-Бельсиз прислала мне сказать, чтоб я взошла к ней наверх. Ее дочь, г-жа де-Миляне, которую освободили в это утро, была у нее. Вся кровь прилила мне к сердцу. "Нет, нет, я этого не могу, я не хочу ее видеть! Что же такое сделала тетушка моя, что ее не выпустили!". И страшная горечь переполнила мою душу... Вдруг я увидела перед собой прекрасное лицо г-жи де-Бельсиз: мир и ясность были разлиты во всех его чертах, и она представилась мне в эту минуту каким-то ангелом утешителем. Она получила от своего стража разрешение сойти ко мне. Ее ласкающий взор искал моего взора, она заговорила со мной так нежно, что сразу преодолела мое сопротивление. Я последовала за ней, но это стоило мне больших усилий; в первом порыве своего горя я находила даже несправедливым такое принуждение. Между [132] тем, доброе чувство побудило г-жу Миляне искать встречи со мной, и если бы наш страж не внушал ей недоверия, она сама пришла бы ко мне; но положение ее требовало крайней осторожности во всех ее поступках, чтобы не привлечь внимания тех, кого необходимо было избегать ради безопасности.

Слезы полились у меня градом, когда я увидела ее; она тоже плакала надо мной, предвидя мое одиночество и сиротство. В ее жалости было что-то материнское и это раскрыло ей мое сердце. Она старалась утешить меня и придала мне немного бодрости, внушить мне некоторую надежду, основанную на том, что бывали случаи, когда и после продолжительного пребывания в ратуше иных арестантов отпускали на свободу. Она сказала мне, что ее известят обо всем, что там произойдет, и что она уведомит меня, какие попытки можно будет сделать для спасения тетушки.

"Вы должны употребить все усилия, чтобы спасти ее", прибавила она. Я легла спать несколько более спокойная, потому что имела еще перед собой хлопоты и заботы о той, которая была единствен ним предметом моей привязанности.

На другое утро рано горничная г-жи де-Миляне пришла за мной. Это была особа очень умная и чрезвычайно деятельная; она знала многих лиц, бывших в то время в силе, и не раз оказывала важные услуги своей госпоже. Тетушка моя была в дурном подвале, куда ее перевели в эту ночь. "Значит, нет более никакой надежды!" воскликнула я. -- "По крайней мере сегодня не будет казней, ответила она. Линейный полк и революционная армия парижская отказываются вместе служить; дошло до того, что они дрались. Эта ссора обеспечивает нам хотя один день отдыха. Идем, надо пользоваться этим и постараться найти доступ к Парсену". -- Парсен был председателем революционного трибунала. Я пошла вслед за ней на набережную Сен-Клер, где он жил.

Нам пришлось ожидать во дворе занимаемого им дома вместе со множеством женщин всех званий, которых, конечно, сюда привело одинаковое несчастье. Нелегко получить доступ к сильным мира сего, и мы прождали очень долго, когда вдруг увидели офицера, который, быстро спустившись с лестницы, стал удаляться скорыми шагами. "Это Парсен!" воскликнуло несколько голосов". -- Нет, отвечал человек, поставленный здесь для того, чтобы преградить нам путь: -- это комендант крепости. -- "Бегите поскорей, догоните его", шепнула мне на ухо моя покровительница, "я знаю его, это он; действительно он комендант крепости; но он не хочет быть узнанным". -- Я с большим трудом могла нагнать его: так быстро он шагал; а когда догнала его, то не могла перевести дух и не в состоянии была произвести явственно ни одного слова. Так как он не останавливался на мои возгласи, то я ухватила его за руку и, едва поспевая за ним, дала полную волю [133] своему горю. "Она невиновна, ее наверно принимают за другую, пусть ее ещё раз допросят, отдайте ее мне, она невинна! Отдайте ее мне! Я сирота, у меня никого нет, кроме нее; что будет со мной? Это моя вторая мать, я всем обязана ей, она моя опора, она для меня все на земле! Она невинна; допросите ее еще раз, отдайте ее мне, она невинна!" -- Я могла только произносить отрывочные слова, слезы и быстрая ходьба прерывали мне дыхание и отнимали голос. Лицо его показалось мне неподвижным, я не заметила на нем ни малейшего следа чувства; он не удостоил меня ни одним взглядом и пробормотал только одно слово: "Увижу". Я удвоила свои мольбы -- "Увижу" -- и, грубо оттолкнув меня, он пошел ещё скорее. Моя проводница догнала меня. Она повела меня к Коршану; это был один из судей. Доступ к нему был легче; нас впустили к нему; он был занят своим туалетом и в эту минуту брился. Про него говорили, что он мягче своих товарищей. На мои настоятельные просьбы он также ответил только одним: "Увидим". Проникнуть к остальным судьям оказалось невозможным. Наконец, я отправилась к Марино; он принял мне вежливо и отказал мне во всем. "Это дело до меня не касается", сказал он мне. -- "Но не можете ли вы попросить за меня", возразила я, заливаясь слезами. Он остался непоколебим. Весь этот день я провела на улице, блуждая вокруг ратуши. Г-жа Миляне сочинила для меня короткое прошение к Парсену, которое я вручила ему, высторожив его на повороте улицы. "Увижу", было мне одним ответом. Наконец, вечером я отправилась во Временную Комиссию, где по обыкновению стала ожидать в прихожей, подвергаясь грубым насмешкам находившихся тут же дежурных солдат. "Ты плачешь, -- разве ты потеряла любовника? Найдешь себе другого!" Один из них хотел подойти ко мне. О, Боже мой! Сколько горечи примешивалось к моему безмерному горю. В эту минуту мне сказали: "Гражданин Парсен идет!" Его только я и ждала, чтоб ещё раз просить о пощаде тетушки ( я уже ходила к нему на квартиру, где застала его одуревшим от пьянства, с полузакрытыми глазами, красными и распухшими. Он принял меня без грубости, но отказал во всем. -- Прим. автора.). Я бросилась ему на встречу с рыданиями: -- "Тетушку свою, ее жизни пришла я просить у вас; нужно отдать ее мне! Это мать моя! Это все, что я имею. Лучше бы мне умереть вместе с ней!" Он повторил мне свою обычную фразу: "Как частный человек, я разделяю твое горе; как общественный деятель -- я не могу ничего сделать". И он повернулся ко мне спиной без малейшего признака сострадания. Потом я узнала, что этот человек, к которому я обращалась с мольбой, -- тот самый, которого я прежде не раз видала у своего отца, который, бывало, сидел за его столом, -- этот человек, к [134] которому я подходила без ужаса, сам произнес приговор тетушки; он отвечал: "Она должны погибнуть", -- тем, которые говорили ему: "Против этой женщины, твоей землячки, нет никаких обвинений". -- "Она должна погибнуть; нужно очистить республиканскую землю от этого исчадия аристократии". Вот какого человека я умоляла в доверчивом порыв бесконечной скорби. Слезы мои лились без удержу, как и моя речь: никакой страх но мог смягчить моих выражений. Увы! Чего же мне теперь было ещё страшиться ?

На следующее утро рано я была уже у ратуши. Я стала внизу лестницы, ведшей и залу суда, надеясь, что увижу, когда будут проходить судьи, но они имели другие ходы, позволявшие им избегать взоров несчастных просителей. Тут какой-то неизвестный человек сделал мне знак, чтоб я шла за ним, спросивши меня прежде мое имя. Я с замиранием сердца издали последовала за ним: я надеялась увидеть ее, но горько ошиблась, Я поднялась вслед за ним до третьего этажа, где проводник мой ввел меня в комнату, выходившую окнами на двор, и, убедившись, что никто не видит вас, он вручил мне футляр и ножичек моей тетушки, которые она возвращала мне и которые были переданы ему, как он говорил, каким-то неизвестным. Так она чувствовала, что я нахожусь здесь поблизости; она догадывалась о моем присутствии в этом месте, она знала, что меня здесь найдут. Я приняла с чувством глубокого благоговения эти вещи, как драгоценную память от нее, и настоятельно умоляла, чтоб меня тайно допустили к ней ( рассказывали, что нескольких лицам удалось проникнуть в "дурной" подвал; но это стоило больших денег, а у меня их совсем не было. -- Прим. автора.). Он остался нем к моим вопросам, бесчувствен к моим мольбам, и не хотел брать на себя ничего. Я набожно приложилась к этим вещам, которых касалась рука тетушки. Все-таки нашлись сострадательные души, пролившие некоторую сладость и горькую чашу, которую нам суждено было испить до дна. Может быть, человек этот, хотя и не обещал мне ничего, все-таки передал моей тетушке слова ее детища и этим доставил материнскому ее сердцу единственное утешение, которое ей было еще доступно на земле; может быть, он сказал ей: "Я видел ее, она любит и оплакивает тебя... она молится за тебя".

Во все это роковое утро, 11-го февраля 1794 года, я не отходила от ратуши и находилась в неописанном горе. Я кружилась по обширному двору, не замечая и тех, кого искала. Если бы часовые не отогнали меня, я бросилась бы в самую залу суда требовать ев у судей. Наконец, я остановилась неподвижно перед роковой дверью, из которой она должна была выйти. Мне хотелось еще раз увидеть ее и затем умереть самой. Мне хотелось еще раз увидеть ее! [135]

Вместе с тем я боялась быть замеченной ею, чтобы не поколебать ее мужества. И все-таки я неистово восклицала: "Я хочу видеть ее!" Но здесь память изменяет мне. Как сквозь сон вижу людей, осведомлявшихся о причине моих слез, и только это напоминало мне, что я в слезах; слышу бой часов; как быстро проносились они!.. Одиннадцать три четверти. Я хочу еще оставаться здесь. Назначено в двенадцать... Меня хотят увести, меня уводят. Ах, зачем я ушла? Зачем я поддалась слабости? Не подумала ли она, что я покинула ее? Если что может меня утешить и том, что я не увидела ее более -- это мысль, что мое присутствие и мое отчаяние сделали бы для нее эту минуту еще тяжелее.