Итак, сельский священник был единственным лицом, ежедневно допускаемым у г-жи Мелон: он и кормился здесь же большей частью, так как был беден; нация мало или вовсе не платила священникам, даже самым угодливым. Он не женился потому, что получал всегда отказы, и бесцеремонно жаловался на это, выражая надежду, что впредь будет счастливее. Чего я никак не могу себе объяснить, -- так это противоречия, часто встречаемого у этих негодных попов; когда один из его собратов женился, он сам их благословил на брак, соблюдая обряд, освященный церковью, в которую ни тот, ни другой не верили и от которой оба отреклись. И он совершенно серьезно сказал мне по поводу этого святотатственного брака: "Этот священник -- мой друг; благочестие его велико, и я не мог отказать ему в своем посредстве". Я боялась этого человека и никогда не принимала его у себя, будучи того убеждения, что дурной духовный может быть очень опасен; зато он вознаграждал себя во время своих посещений у тетушки, пользуясь ее глухотой, чтоб наговорить мне много такого, чего я и слушать не стала бы в другом месте; -- но он был уверен, что если бы даже я осмелилась пожаловаться, то m-elle Мелон все-таки никогда не поверила бы мне. Я сама была в этом уверена, зная ее [171] глубокое уважение к нему. Он предложил мне доставлять книги; по осторожности, которая была выше моего возраста и которой меня научили обстоятельства, я отказалась принять их, между тем как охотно брала книги от г-на Бонвана. "Сударыня, сказал мне откровенно последний, у меня много книг; но я могу вам предложить из них только две: "Жизнь Тюренна" и другую -- "Принца Евгения". Я взяла эти книги без боязни и не имела повода в том раскаиваться. Во время этого первого пребывания в Омбре я получила маленькую денежную сумму от неизвестного лица; приложенная к ней безыменная записка свидетельствовала, что деньги эти предназначены мне. Я долго оставалась в неведении, кто такой оказал мне это благодеяние; наконец узнала, что это была моя няня, моя славная няня; предполагая, что я нахожусь в нужде, она изменила своему опасливому характеру и просила, чтоб ей оказали милость и назначили ее охранительницей печатей, вновь наложенных на Ешероль; это было сделано с тем, чтоб иметь возможность доставлять мне положенное за это жалованье. Но редкая ли это была женщина по своей верности и преданности!
ГЛАВА XVI.
Друг моего брата убеждает тетушку отпустить меня в Мулен по семейным делам. -- Я снова вижу г-жу Грнмо. -- Мне назначают опекуна. -- Известия об отце. -- Я возвращаюсь в Омбр. -- Кузина моя, m-elle де-Леспинасс. -- Мы вместе с ней поздравляем тетушку с именинами. -- Приезд отца. -- Мы уезжаем в Мулен.
Однообразие моей жизни было приятно нарушено приездом из .Невера одного приятеля моего старшего брата, г-на Лангилье, который, вовсе не зная меня, но принимая во мне большое участие, решился посетить тетушку для свидания со мной. Он имел вид весьма порядочный, был очень любезен и понравился ей, хотя приятность его беседы но вполне спасла его от обычного выпроваживания; все же он мог быть доволен сделанным ему приемом. Он говорил со мной о моих делах с участием друга и убеждал меня, что на мне лежит обязанность заняться ими серьезно, что это необходимо для меня и для всей вашей семьи. "Так как из всей-семьи вы одни остались во Франции, то вы должны сохранить вашему отцу то из его имущества, что еще но продано; подумайте об этом и примитесь за дело". Я жила в Омбре уже несколько месяцев; за это время Франция, несколько успокоенная, быстро шла к внутреннему умиротворению и все в ее недрах делало[172] усилие, чтоб подняться до истинной свободы, без цепей и пыток. Тюрьмы раскрылись, честные люди перестали томиться в них и могли на свободе наслаждаться воздухом и светом Божиим; полицейский надзор падал сам собой. Пресытившись кровью и казнями, перестали требовать жертв из невидной массы; страшная борьба на жизнь и смерть теперь еще продолжалась между вождями партий; нам же дозволено было вольно вздохнуть. Ссылаясь на это возвращение свободы, г. Лангилье стал говорить тетушке, что при моем положении необходимо предпринять что-нибудь. Нужно назначить мне опекуна для охранения и соблюдения моих интересов; он объяснил ей, как важен выбор и назначение этого лица, что это можно сделать только в Мулене, и просил ее отпустить меня ради этого дела. m-elle Мелон нашла мое желание справедливым и с большой готовностью согласилась послать меня в Мулен. Это была моя вторая поездка верхом. В зимний декабрьский день я сделала около пятидесяти верст. По сильному ветру и метели я приехала, наконец, на место страшно усталая, но довольная, к г-же Гримо, которая встретила меня как нежная мать, снова обретшая дорогое детище после продолжительной разлуки. Я опять увидела, обняла Жозефину, и на время забыла свое горе.
Тут только я узнала все, чем я была обязана г-же Гримо; об опасности, грозившей мне быть посаженной в депо и об ее благородной решимости разделить мою участь в случае, если бы это было исполнено. Я не пытаюсь даже выразить то, что ощущала тогда; моя благодарность за самоотверженную преданность этого достойного друга могла сравниться разве только с ужасом подобного заключения.
Я провела у нее месяц, испытывая какое-то смешанное чувство счастья и вместе смущения. Видя близко Жозефину, которая никогда не покидала своей матери, я сознавала вполне, чего мне недостает; понятно, что мне не доставало очень многого. Я испытывала некоторое унижение при сравнении с ней, находя большую разницу мёжду собой и ей. Манеры ее, исполненные благородства и грации, непринужденность, легкость и плавность ее речи делали Жозефину прелестным существом. И я всеми силами старалась подняться в уровень нею, внимательно следя за всем, что мне было доступно и уловимо в ее уме и внешних приемах. В наружности между нами было так же мало схожего, как между красотой и невзрачностью; она была очень красива, а я скорее дурна. Но, любуясь красотой, изяществом, которыми природа наделила ее, я не испытывала сожаления за себя, потому что наслаждалась ее успехами, как бы своими собственными. Мне казалась так естественным, что она прекрасна, что все восхищаются ей, и что она вполне достойна этого; с самого детства я помнила ее такой. Искренняя дружба не допускает зависти. И что это были за счастливые дни! Какую прелесть находило в этой близости мое сердце, так давно[173] лишенное доверчивых излияний! Обреченная, так сказать, жить в себе самой и таить все свои помыслы, я с наслаждением слушала теперь простые и правдивые речи своей подруги и ее матери. Благородный тон, исходящий от сердца, естественные и благовоспитанные приемы -- все близ них напоминало мне доброе старое время и ту атмосферу, в которой я провела свое детство. Эти часы стоили для меня целой жизни.
Ни один из моих родственников не соглашался сделаться моим опекуном; все они только что вышли из тюрем и не считали себя достаточно в безопасности. Однако они все собрались на совет с тем, чтобы устроить это дело и избрали моим опекуном г. Шарля, юриста, который выхлопотал мне временное пособие; кажется, это и было единственным делом, о котором он похлопотал. Я получила две тысячи франков ассигнациями, имевшими в то время уже мало ценности, и отправилась в Ешероль, чтоб повидать сестру, которую нашла в добром здоровье, равно как и няню. Я пополнила их хозяйство разными припасами и, оставив мне часть своих ассигнаций, вернулась к своим друзьям Гримо. Жозефина и ее мать занимались вышиваньем для продажи; все мои кузины делали то же. Обеднявшее дворянство работало теперь на новых богачей. Находясь в тюремном заключении или у себя под домашним арестом, они, таким образом, с пользой употребляли время для удовлетворения своим нуждам, потому что деньги были для них редкостно. Многие дамы получили дозволение остаться в своем помещении под домашним арестом, -- весьма драгоценная милость, составлявшая предмет пламенных желаний для тех, которым не удалось ее добиться.
Вскоре по возвращении из Ешероля я получила вести от отца через одну швейцарку, которая в доказательство того, что действительно была послана им, показала и передала мне от его имени маленькую записную книжечку, имевшую значение только для меня одной: это была записная книжка моей матери. Она же вручила мне записку, написанную на итальянском газе и запрятанную в подкладке ее платья, откуда она достала ее при нас. Едва только успела я прочесть эти драгоценные строки, как нужно было сжечь их для успокоения осторожной г-жи Гримо ( эта женщина внушила ей недоверие, которое вполне опровдалось в последствии. -- Прим. автора.) Я ответила отцу несколько слов без подписи и обозначения числа и отдала записку этой женщине вместе с остававшимися у меня ассигнациями для передачи отцу, сильно сожалея о том, что у меня их было так мало; но это было к счастью, как оказалось впоследствии; ибо посланница эта, употребив во зло доверие многих лиц, дававших ей подобные поручения, все оставила себе. Кажется, она была из Лозанны, но я [174] умалчиваю об ее имени; позорно таким образом пользоваться несчастием.
Очень скоро после отъезда этой швейцарки, г-жа Фабрис пригласила меня к себе и вручила мне от имени покойной тетушки двадцать пять луидоров, доверенных ей с тем, чтоб передать их тому из нашей семьи, кто первый вернется в Мулен и будет в нужде. "Я отдала бы вам эти деньги при вашем проезде -- сказала она мне, -- если бы вы не были тогда в обществе постороннего лица". Не могу сказать, с каким волнением и каким глубоким чувством благоговения взяла я в руки эти деньги, отложенные для нас предусмотрительными щедротами покойной тетушки. Умственным взором проникая в тайны будущего, она уже тогда предвидела, что для нас снова наступят тяжкие времена бедствий и испытаний; она заранее готовила нам помощь и изыскивала средства, как бы доставить ее нам впоследствии. С края могилы дошедшие до меня благодеяния ее говорили мне о ней и о ее нежной заботливости. Ее уже не было на свете, а доброта ее, всегда деятельная, еще оказывала мне помощь и поддерживала мое существование.
Через несколько времени я должна была покинуть дом второй матери своей и возвратиться в Омбр. Я обливалась горькими слезами, прощаясь с Жозефиной и ее матерью. Близ них я скоро свыклась опять со счастьем быть любимой, и я с сердечной больно расставалась с милым обществом для того, чтобы вернуться в пустыню. Это было мне не легко. Мое пребывание в Мулене, не смотря на его краткость, имело на меня благотворное влияние. Я развилась умственно в обществе многочисленных родственников, людей образованных и с большими достоинствами, принимавших меня с любовью: среди них господствовала та порядочность и благовоспитанность, к которым я привыкла с детства; приятная и вместе серьезная их беседа оживляла меня, а их снисхождение и приветливость внушали мне более доверия к себе и поэтому более уверенности; я просто оживала среди нежных забот, которыми меня окружали здесь. Глубоко растроганная их снисходительностью и добротой, я уносила с собой в заточение свое довольно воспоминаний, чтоб не быть одинокой.