Мы были обязаны этим торжеством г. Конни де-ля-Фе, председателю суда; это был человек редких достоинств, всеми признанной честности, во всех отношениях достойный занимаемой им должности и пользовавшийся общим уважением. Этот неподкупный судья без страха возвысил свой красноречивый голос в пользу невинной жертвы, уже обреченной на заклание.
В своей заключительной речи он сумел тронуть все сердца и убедить все умы. В эту торжественную минуту как нарочно разразилась страшная гроза; он тотчас взывает к небу, как свидетелю своей любви к справедливости и своего усердия отстаивать ее; грозить небесным гневом сердцам, готовым изменить правде; насильно вырывает у этих слабых или развращенных людей жизнь и свободу того, чью гибель они замышляли. Отец был оправдан... Г. де-ля-Фе спас невинного. В наших сердцах сохранится вечная благодарность за его подвиг, за который один Бос может вознаградить его.
Как я изменилась за эти два месяца! Детство мое разом кончилось. Куда девались беспечные забавы, игривые мечты и веселый смех; возраста мой еще требовал их, но я уже не могла находить в них удовольствия; мой рассудок, преждевременно развитый, увлекал меня за пределы моих дётских сил. Мне не доставало известного равновесия и моя вера в будущее была поколеблена; несчастье настигло меня.
ГЛАВА IV.
Отец мой отправляется в Лион.--Арест офицеров Королевско-Польского полка. -- Мы поселяемся в предместье Вез. -- Отец принужден бежать.-- Убийства 9 сентября 1792 г. по случаю прохода марсельцев.
Тотчас по выходе из тюрьмы, отца моего принудили удалиться. Ему дано было три дня, чтобы привести свои дела в порядок и оставить Мулен. Находили, что его присутствие могло нарушить спокойствие города.
Так как народ выражал неудовольствие по случаю его освобождения, то стража, данная ему для охраны, была удвоена. Не [25] дождавшись даже положенных трех дней, им отправились в свое поместье Ешероль, находившееся в двадцати верстах от Мулена, где отец надеялся дождаться своих вещей и составить план путешествия; но едва успели мы приехать на место, как вслед за нами прибыли некоторые из наших друзей, чтобы предупредить нас о господствовавшем брожении в народе. Собирались многочисленных толпы; говорили о том, что нужно идти на Ешероль, сжечь замок и снова овладеть узником, которого вырвали у них. Так как нельзя было предвидеть последствий этого движения, то осторожность требовала не дожидаться его. Но куда даваться? Теперь уже не могло быть и речи о поездке в Париже, потому что пришлось бы ехать чрез Мулен. Отец мой остановился в Лионе и не медля отправился в путь, в повозки, со своим фермером Аликсом, который сел рядом с ним. Под вечер они проезжали через маленький городок Варен; настроение здесь было неблагонадежное и отец лег вдоль повозки; Аликс прикрыл его своей шинелью и, выдвинувшись нисколько вперед, благодаря своей полноте и толстому пальто мог легко скрыть отца от любопытных взоров. Он имел вид, будто едет один; отвечал непринужденно на вопросы, с которыми обращались к нему, и так как все уже привыкли, что он во всякое время проезжал здесь по своим делам, то его не задержали.
Отец мой благополучно прибыль к тому самому Ноальи, которому он спас жизнь, и был принят с признательностью, на которую имел полное право, но которая не всегда встречается. Мы догнали его здесь на другой день, но, боясь компрометировать Ноальи своим пребыванием, отправились в город Роан, где отцу пришлось прожить некоторое время в ожидании важных бумаг, которые он не успел захватить с собою последствие быстрого отъезда. Пребывание в этом городе было не безопасно, по близости его от Мулена, но мы не знали еще, куда нам направиться; беспорядки, обнаружившиеся со всех сторон, заставляли отца колебаться в выборе пути, потому что от этого решения зависала наша безопасность. Общее брожение росло с часу на час; ходила молва о трагических событиях. Кровь уже лилась в Париже; глухие, отдаленные слухи доходили до нас, не разрешая наших недоумений. Опасность чувствовалась повсюду, гроза гремела уже у нас над головой; почва колебалась под нами. Куда бежать? Едва отец приехал в Роан, как несколько офицеров Пантьеврского полка, стоявшего гарнизоном в этом городе, явились к нему. Настоящие невзгоды и те, что еще готовило впереди будущее, занимали все умы. Все совещались между собой о трудных обстоятельствах времени. Во многих полках офицеры были убиты солдатами; те, которые явились к моему отцу, ожидали и себе подобной же участи. "Новые принципы подкапывают в основании дисциплину", говорил один из них,[26] Нетанкур. "Всякое повиновение исчезает и нам не остается другого убежища, как Кобленц". Таким образом, все наталкивало на эмиграцию.
Наконец, событие 10-го августа ( когда парижская чернь захватила силой Тюльери и заставила Законодательное Собрание провозгласить низложение Людовика XVI. -- Прим. переводчика ) 1792 года прогремело по всей Франции. Слишком известный Шалье ( Шалье был яростным якобинцем в Лионе. Он был одним из виновников несчастий этого города. -- Прим. автора ), возвращаясь в Лион из Парижа, воспользовался своим быстрым проездом в Роан для проповедования в нем нового учения; с высоты империала дилижанса он громко разглагольствовал и жестикулировал, призывая народ к познанию благодеяний 10-го августа. Уста его извергали проклятия и богохульства; словно кровавая лава лилась с его нечестивых уст и сообщала его пыл волнующейся кругом толпе. Как теперь слышу еще страшные слова, которыми заканчивалась речь этого бесноватого: "Братья и друзья! Вы уничтожили позорную Бастилию, но вы разорили только одни стены; вас ожидает работа прекраснее первой. Снимайте головы, и вы будете свободны. Долой королей, смерть тирану! Да здравствует народ! да здравствует свобода!" Дилижанс уже двинулся, а он все еще кричал: "Смерть тирану!" Подобная сцена заставила моего отца понять опасность долгого пребывания в такой близости от Мулена в маленьком городке, где мы были слишком на виду. Лучше было искать спасения в толпе, чтобы потеряться в ней. Множество семейств, покинувших свой кров, искали убежища в Лионе; отец мой также предпочел отправиться туда. Мы встречали по дороге много родных, знакомых, которые бежали от преследований, угрожавших им дома. Г-жа де-ля-Рошфуко была в этом числе; путешествуя под именем кормилицы своих детей, она держала перед собой на подушке двух девочек-близнецов, которых сама кормила,--трогательное зрелище, вызывавшее участие и служившее защитой для матери и детей.
В Лионе мы остановились в гостинице "Милане", на площади Терро, и на другой день отец мой отправился в ратушу, чтобы представить наши паспорта и просить разрешения поселиться в Лионе. "Для чего вы сюда приехали?" спросили его.--Для того, чтобы обратиться за советом к здешним искусным медикам. "Что ж! Вы можете завтра просить совета, а после завтра ухать". Было бы гораздо лучше, может быть, если бы мы исполнили это приказание. Отец мой вышел, ничего не сказавши в ответ и спрашивая себя: "Что делать? Куда направиться?" Весь день прошел в этой неизвестности; вечером, желая показать мне до отъезда залу театра, которая славилась своей архитектурой, отец взял меня с собой [27] на представление. Давали "Павла и Виргинию". Г-жа Шевалье, которая впоследствии составила себе имя в России, исполняла рель Виргинии с талантом и грацией. Я никогда не видела такого чудесного представления и до того любовалась нм, что забила про все остальное, как вдруг зала была потрясена громовыми звуками "Марсельезы". Весь партер был наполнен пресловутыми марсельцами. Прибыв в Лион накануне, они отправились в Париж, сами не зная, может быть, какому кровавому делу они предназначены были содействовать. Кому неизвестен этот чудный марсельский гимн, его мужественная сила, его могущество вселять в сердца отвагу. Мы вернулись домой объятые трепетом.