— Может быть. Вот взять меня: я люблю читать книги, я хожу на каток, я играю на рояле, я, наконец, могу водить автомашину. А другие что? Чем интересуются?
То, что Толя говорил о себе, было, конечно, правдой, но Аня слушала его и почему-то внутренне была с ним несогласна. Она бы не смогла так говорить о своем классе.
Огни бесконечных фонарей, огни красных и синих неоновых реклам отражались в зеркале льда.
Вереницы людей летели по длинным аллеям. Там, где был поврежден лед, будто речные бакены, стояли красные деревянные пирамиды. А у одного юноши под коньком светилась от батарейки маленькая лампочка. За ним ехали десятки любопытных, и это шествие замыкал на коньках милиционер с красной повязкой на рукаве. Играла танцевальная музыка, стремительные цепочки мальчишек пытались захватить в свое кольцо зазевавшихся конькобежцев. Ветер, дувший с Москвы-реки, был жгучим, но приятным.
Толя и Аня играли в салочки, соревновались, кто с одного толчка проедет больше метров, а потом, разгоряченные, сойдя с аллейки, пошли по снегу к стоявшему в стороне пустому павильончику, окруженному голубым барьером.
Толя смахнул рукой с барьера снежный обшлаг и, подпрыгнув, ловко сел. Аня тоже уселась рядом.
— У нас скоро будет вечер, — вдруг сказала она. — Вы придете?
— А пропустят?
— Мы билеты пришлем в ваш класс. Только жаль, что Дима, видно, не успеет радиоузел устроить.
— Он, наверно, вообще не сделает.