-- Ты гордишься вашей дачей, словно восьмымъ чудомъ -- не такъ ли, почтенный родитель? сказалъ Уемикъ, глядя на старика съ совершенно-смягченнымъ выраженіемъ лица: -- на, тебѣ поклонъ, и онъ отчаянно кивнулъ головою: на, тебѣ другой, и онъ кивнулъ еще отчаяннѣе.
-- Если вы не устали, мистеръ Пипъ -- хотя я знаю, что оно надоѣдаетъ постороннимъ -- отпустите ему еще поклонъ. Вы не можете себѣ представить, какъ онъ это любитъ.
Я знатно кивнулъ старику еще нѣсколько разъ, что ему очень понравилось. Мы оставили его кормить птицъ, а сами пошли допивать пуншъ въ бесѣдкѣ; тамъ Уемикъ, покуривая трубку, объяснилъ мнѣ, что ему стояло не мало труда, чтобъ довести дачу до настоящаго цвѣтущаго положенія.
-- Это ваша собственная дача, мистеръ Уемикъ?
-- Какъ же, сказалъ Уемикъ:-- я прикупалъ землю понемногу. Теперь это мое собственное помѣстье, какъ Богъ святъ!
-- Въ-самомъ-дѣлѣ? Я надѣюсь, что и мистеръ Джаггерсъ восхищается вашею дачею?
-- И не видалъ ея никогда, сказалъ Уемикъ.-- Никогда не слыхалъ о ней. И старика моего не видалъ, и не слыхалъ о немъ. Нѣтъ, служба сама-по-себѣ, а частная жизнь -- сама-по-себѣ. Идучи въ контору, я забываю свой замокъ, а возвращаясь въ замокъ, забываю контору. Если это не противовѣчитъ вашимъ убѣжденіямъ, то я и васъ попрошу слѣдовать моему примѣру. Я терпѣть не могу мѣшать службу съ домашнею жизнью.
Разумѣется, я счелъ себя обязаннымъ свято исполнять его просьбу. Пуншъ былъ очень вкусенъ и, распивая его, мы просидѣли почти до девяти часовъ.
-- Скоро пора выстрѣлить, сказалъ Уемикъ, отложивъ трубку въ сторону: -- это потѣха моего старика.
Войдя въ замокъ, мы нашли старика передъ каминомъ, занятаго накаливаніемъ лома для вечерней церемоніи. Уемикъ вынулъ часы и выждалъ по нимъ надлежащую минуту; тогда, взявъ нагрѣтый ломъ изъ рукъ родителя, онъ отправился на батарею. Спустя минуту, орудіе выпалило съ такимъ громомъ, что всѣ окна зазвенѣли; я даже боялся, чтобъ вся избушка не развалилась. При этомъ старичокъ, держась за ручки кресла, чтобъ самому не слетѣть, торжественно воскликнулъ: