Прежде, нежели я успѣлъ отвѣтить (если только я могъ отвѣтить что-нибудь на такой трудный вопросъ) она повторила:
-- Люби, люби ее! Если она станетъ отличать тебя -- люби ее. Если она будетъ оскорблять тебя -- люби ее. Если она будетъ раздирать твое сердце на части, и чѣмъ старше ты станешь, чѣмъ глубже будутъ раны -- все жь люби, люби ее!
Я никогда не слыхивалъ словъ, произнесенныхъ съ такимъ жаромъ. Я чувствовалъ, какъ мускулы ея сухой руки, обхватившей мою шею, наливались кровью отъ о владѣвшаго ею волненія.
-- Слушай, Пипъ! Я приняла ее къ себѣ, чтобъ ее любили. Я выростила и воспитала ее, чтобъ ее любили. Я довела ее до того, что она теперь, все затѣмъ, чтобъ ее любили -- люби ее!
Она повторяла послѣднее слово довольно-часто, такъ что нельзя было смѣшать его съ какимъ-нибудь другимъ; но если бы это слово, вмѣсто любви, выражало ненависть, отчаянье, мщеніе, проклятіе, она не могла бы произнести его болѣе страшнымъ голосомъ.
-- Я скажу тебѣ, продолжала она тѣмъ же отрывистымъ, страшнымъ шопотомъ:-- что такое истинная любовь: это слѣпая, безотчетная преданность, самоуниженіе, это совершенная покорность, вѣра и надежда, вопреки самому себѣ, это, наконецъ, полная отдача души и сердца любимому человѣку -- что сдѣлала я!
Дойдя до этого, она испустила дикій крикъ; я обхватилъ ее за талію, потому-что она встала съ кресла и бросилась впередъ, какъ-будто желая ударяться объ стѣну и пасть мертвою.
Все это произошло въ одно мгновеніе. Усадивъ ее въ кресло, я почувствовалъ знакомый мнѣ запахъ душистаго мыла и, оглянувшись, увидѣлъ въ комнатѣ своего опекуна.
Я, кажется, не говорилъ еще, что онъ постоянно носилъ шелковой носовой платокъ внушающихъ размѣровъ, который игралъ большую роль въ его ремеслѣ. Я видалъ, какъ онъ смущалъ кліента или свидѣтеля тѣмъ, что торжественно развертывалъ свой платокъ, какъ бы собираясь немедленно высморкаться, но потомъ останавливался, зная, что не успѣетъ это сдѣлать, прежде нежели кліентъ или свидѣтель проговорится. Когда я увидѣлъ его въ комнатѣ, онъ держалъ свой знаменательный платокъ въ обѣихъ рукахъ и глядѣлъ на насъ. Встрѣтивъ мой взглядъ, онъ ясно высказалъ тѣмъ, что остался на нѣсколько минутъ молча въ этой же позѣ: "Не-уже-ли? Странно!" и затѣмъ, съ необыкновеннымъ успѣхомъ, обратилъ свой платокъ къ настоящему его назначенію.
Миссъ Гавишамъ примѣтила его въ одно время со мной; она, какъ и всѣ вообще, боялась его. Она сдѣлала сильную попытку оправиться и пробормотала, что онъ аккуратенъ, какъ всегда.