-- Видите ли, а вышло, что то былъ я, одинъ, самъ собой безъ чужой помощи. Ни одна душа въ этомъ не участвовала, кромѣ меня да мистера Джаггерса.
-- Болѣе никого? спросилъ я.
-- Никого, сказалъ онъ съ видомъ удивленія:-- кому же еще? Но какимъ вы красавцемъ стали, мой мальчикъ. Вѣрно, есть прекрасныя очи на примѣтѣ, о которыхъ любо и говорить, и думать? (О, Эстелла, Эстелла!)
-- Они будутъ ваши, эти очи, если деньгами ихъ можно купить. Не то, что бы такой джентельменъ, какъ вы, такой молодецъ какъ, вы. не могъ пріобрѣсть ихъ и безъ того; но деньги все таки помогутъ. Дайте, мнѣ окончить вамъ свой разсказъ.
Въ той хижинѣ, гдѣ я нанимался, мнѣ перепало довольно отъ хозяина (который сперва былъ то же, что и я, но умеръ, не успѣвъ разбогатѣть); тогда я попалъ на свободу и сталъ жить самъ собою. Каждое дѣло, что я предпринималъ, я предпринималъ для васъ. "Порази меня Господь Богъ", говаривалъ я, за что бы ни принимался:-- "если это я дѣлаю не для него!" Дѣла мои удавались отлично хорошо. Какъ я вамъ уже говорилъ, этимъ просто я составилъ себѣ славу. Оставленныя мнѣ хозяиномъ деньги и барыши первыхъ годовъ я и выслалъ мистеру Джаггерсу -- все для васъ -- онъ за вами и поѣхалъ, вслѣдствіе моего письма.
(О, когда бъ онъ вовсе не пріѣзжалъ) Когда бъ онъ меня оставилъ на кузницѣ -- далеко недовольнаго судьбою, но сравнительно говоря, счастливаго!)
-- А потомъ милый Пипъ, мнѣ было утѣшеніемъ и наградою знать про себя, что я дѣлаю джентельмена. Пускай себѣ рысаки колонистовъ обдаютъ меня грязью и пылью, пока я тащусь пѣшечкомъ; что я говорю себѣ тогда? я говорю себѣ: "я дѣлаю джентельмена, почище васъ всѣхъ!" Если кто изъ нихъ скажетъ: "онъ, дескать, былъ колодникомъ недавно, и какъ ни счастливъ, а все таки грубый, необразованный человѣкъ," а я ему въ отвѣтъ:-- "если я не джентельменъ и неучъ, за то у меня есть настоящій джентельменъ. Всѣ вы здѣшніе, простые; кто изъ васъ воспитанный лондонскій джентельменъ?" Такъ то я себя поддерживалъ. Такъ то я постоянно имѣлъ на умѣ, что, рано или поздно, я пріѣду къ своему мальчику, полюбуюсь имъ и откроюсь ему.
Онъ положилъ мнѣ руку на плечо. Я содрогнулся при мысли, что, пожалуй, рука эта обагрена кровью, по крайней мѣрѣ, я не былъ увѣренъ въ противномъ.
-- Не легко мнѣ было, Пипъ, и не безопасно оставлять тѣ края. Но я пламенно желалъ съ вами видѣться, и чѣмъ труднѣе было исполнить мое желаніе, тѣмъ оно становилось сильнѣе; я твердо рѣшился ѣхать сюда, во что бы то ни стало. И пріѣхалъ. Да, мальчикъ, я таки пріѣхалъ!
Я старался собрать свом мысли, но не могъ; я былъ рѣшительно ошеломленъ. Я былъ такъ озадаченъ, что не помню, къ чему болѣе прислушивался -- къ его ли словамъ, или въ завываніямъ вѣтра на дворѣ; я не различалъ его голоса даже теперь, какъ онъ стихъ, отъ шумнаго голоса бури.