-- Случилось много страннаго въ твое отсутствіе. Это мой гость.
-- Хорошо, хорошо мальчикъ! перебилъ Провисъ, выступая впередъ, съ своею маленькою черною книжкою и, обращаясь въ Герберту, сказалъ:
-- Возьмите ее въ правую руку и порази васъ Господь Богъ на мѣстѣ, если вы въ чемъ измѣните! Поцалуйте ее.
-- Сдѣлай то, что онъ проситъ, сказалъ я Герберту, и когда онъ, взглянувъ на меня съ удивленіемъ, исполнилъ требованіе Провиса, тотъ пожалъ ему руку и сказалъ:
-- Теперь помните же, что вы присягнули. И пусть я лгунъ, если Пипъ не сдѣлаетъ изъ васъ джентельмена.
XLI.
Тщетна была бы попытка описать чувства, наполнявшія мою душу, и не ловкое положеніе Герберта, пока, въ присутствіи Провиса, я раскрывалъ ему роковую тайну. Достаточно сказать, что мои собственныя чувства вѣрно отражались на лицѣ у Герберта, и между ними виднѣе другихъ выдавалось отвращеніе къ моему благодѣтелю.
Довольно было бы одного торжества, съ какимъ онъ слѣдилъ за моимъ разсказомъ, чтобъ поселить въ насъ отвращеніе къ нему. Кромѣ того, что со времени своего пріѣзда, онъ однажды былъ "грубъ" (о чемъ онъ немедленно и сообщилъ Герберту по окончаніи моего разсказа), онъ не могъ представить себѣ другой помѣхи моему счастью. Онъ хвастался тѣмъ, что сдѣлалъ изъ меня джентльмена и дастъ мнѣ средства поддержать это званіе, и пришелъ въ заключенію, что намъ обоимъ есть чѣмъ похвалиться и чѣмъ похвастаться.
-- Видите ли, пипинъ товарищъ, сказалъ онъ Герберту послѣ продолжительнаго разсужденія: -- я былъ грубъ на одну минуту -- я знаю, что былъ грубъ. Я сейчасъ же сказалъ Пипу, что я былъ грубъ. Но объ этомъ не безпокойтесь. Я не даромъ сдѣлалъ изъ Пипа джентльмена, а Пипъ сдѣлаетъ изъ васъ джентльмена,-- я знаю, какъ мнѣ должно съ вами обращаться. Милый мой мальчикъ и пипинъ товарищъ, вы оба можете быть увѣрены, что я на себя надѣну приличную узду. Ходилъ въ уздѣ, пока не выпустилъ того грубаго слова, и теперь въ уздѣ и вѣкъ не сниму ея.
Гербертъ сказалъ: "разумѣется", но судя по его взорамъ, онъ далеко не видѣлъ въ этомъ большаго утѣшенія и оставался озадаченнымъ и пораженнымъ. Мы съ нетерпѣніемъ ожидали минуты, когда онъ уйдетъ къ себѣ и оставитъ насъ вдвоемъ, но, кажется, ему было завидно оставить насъ наединѣ, и онъ просидѣлъ довольно долго. Уже пробило полночь, когда я проводилъ его въ Эссекс-Стритъ, гдѣ онъ вошелъ при мнѣ въ свою мрачную дверь. Когда дверь эта захлопнулась, я, впервые послѣ его пріѣзда, почувствовалъ минутное облегченіе.