-- Нѣтъ ничего. Я только получилъ ваше письмо и уничтожилъ его.
Мы дружески распрощались и я отправился домой съ новою ношею для мыслей, но ни мало не успокоенный насчетъ своихъ постоянныхъ опасеній.
XLIX.
На слѣдующее утро, я опять поѣхалъ въ дилижансѣ къ миссъ Гавишамъ, захвативъ съ собою ея записку, какъ предлогъ въ столь-скорому возвращенію въ Сатис-Гаусъ. Остановившись въ гостинницѣ на полу-дорогѣ и позавтракавъ, я отправился далѣе пѣшкомъ, стараясь проникнуть въ городъ окольными путями, ни кѣмъ не замѣченный,
Уже начинало темнѣть, когда я шелъ пустырями, позади большой улицы. Груды развалинъ, нѣкогда обитель монаховъ, и толстыя стѣны окружавшія ихъ, сады и зданія, теперь обращенныя въ конюшни и навѣсы, были также безмолвны, какъ и самые монахи въ своихъ могилахъ. Отдаленный звонъ колоколовъ и звуки органа сливались для меня въ какой-то унылый, погребальный гулъ, и вороны, летая вокругъ сѣрой башни и деревьевъ монастырскаго сада, казалось, напоминали мнѣ своимъ однообразнымъ крикомъ, что все здѣсь измѣнилось -- Эстеллы уже нѣтъ.
Старая служанка, жившая въ пристройкѣ, на заднемъ дворѣ, отворила мнѣ двери.
Свѣчка, по прежнему, стояла въ темномъ корридорѣ, я взялъ ее и пошелъ по прежнему по лѣстницѣ. Миссъ Гавишамъ не было въ спальной; она находилась въ большой комнатѣ, по ту сторону лѣстницы. Постучавшись нѣсколько разъ и не получая отвѣта, я наконецъ отворилъ дверь и увидѣлъ ее, сидѣвшую передъ каминомъ на изодранномъ креслѣ, и неподвижно вперившую глаза въ огонь.
Вошедши въ комнату, я прислонился къ камину, чтобы она, поднявъ глаза, могла меня замѣтить. Она, казалась, такъ одинока, что возбудила бы мое сочувствіе, еслибъ не воспоминаніе ужаснаго зла, причиненнаго мнѣ ею. Такимъ-образомъ, простоялъ я нѣсколько минутъ, посматривая на нее съ жалостью и думая, что и я также испыталъ несчастіе въ этомъ домѣ. Наконецъ, она взглянула на меня и произнесла глухимъ голосомъ:
-- Не сонъ ли это?
-- Это я, Пипъ. Мистеръ Джаггерсъ отдалъ мнѣ вчера вашу записку и я явился, не теряя времени.