-- Ты всегда былъ поперегъ дороги старому Орлику, съ самаго своего дѣтства. Нынѣшнею ночью ты сойдешь съ его дороги. Не будешь ты ему болѣе мѣшать. Ужь ты все-равно, что померъ.
Я почувствовалъ, что стою на краю могилы. На мгновеніе я дико посмотрѣлъ вокругъ себя въ надеждѣ на какое-нибудь средство къ спасенью, но не было никакого.
-- Болѣе того -- сказалъ онъ, снова скрещивая руки на столѣ. Я хочу, чтобъ отъ тебя не осталось ни одной тряпки, ни одной косточки. Я брошу твой трупъ въ печь, гдѣ пережигаютъ известь. Я и два такихъ трупа стащу на своихъ плечахъ -- и тогда пусть люди думаютъ, что хотятъ, они никогда, ничего не узнаютъ.
Съ необыкновенною быстротою сообразилъ я всѣ возможныя послѣдствія подобной смерти. Эстеллинъ отецъ будетъ увѣренъ, что я бросилъ его, будетъ схваченъ и умретъ, осуждая меня; даже Гербертъ усомнится во мнѣ, сравнивъ письмо, которое я оставилъ ему, съ фактомъ, что я остановился только на минуту у воротъ миссъ Гавишамъ. Джо и Бидди никогда не узнаютъ, какъ грустно мнѣ было въ ту ночь; никто, никогда не узнаетъ, что я перетерпѣлъ, какія душевныя муки я перенесъ, какъ я хотѣлъ исправиться. Смерть, ожидавшая меня, была ужасна, но еще ужаснѣе смерти была мысль, что мои дѣйствія не поймутъ и перетолкуютъ иначе послѣ смерти. Такъ быстро мысль смѣнялась мыслью въ головѣ моей, что я уже представлялъ себя предметовъ презрѣнія еще нерожденныхъ поколѣній -- Эстеллиныхъ дѣтей и дѣтей этихъ дѣтей -- когда слова еще не замерли на губахъ злодѣя.
-- Ну, волкъ -- сказалъ онъ, прежде чѣмъ я тебя пришибу, нехуже другой-какой скотины -- я еще полюбуюсь на тебя да и пошпигую тебя. Уу, вражище!
Мнѣ вошло въ голову снова крикнуть помощи, хотя никто лучше меня не звалъ уединенности этого мѣста и безнадежности моего положенія. Но чувство презрѣнія къ нему удерживало меня. Въ одномъ я только былъ увѣренъ, что не стану упрашивать его и умру, сдѣлавъ послѣднее жалкое усиліе противиться ему. Какъ ни былъ я смягченъ ко всѣмъ людямъ въ эти страшныя минуты, какъ ни просилъ прощенія у неба, какъ ни былъ я растроганъ мыслью, что не простился и не прощусь съ дорогими моему сердцу, не объяснюсь съ ними, не выпрошу снисходительности въ моимъ слабостямъ -- несмотря на всѣ эти горькія чувства, я бы убилъ его, еслибъ, умирая, могъ это сдѣлать.
Онъ вѣрно выпилъ недавно: глаза у него были красны и налиты кровью. На шеѣ у него болталась жестяная фляжка, какъ въ былые дни. Онъ поднесъ фляжку къ губамъ, хлебнулъ, и я услышалъ запахъ спирта.
-- Волкъ!-- сказалъ онъ снова, складывая руки. Старый Орликъ скажетъ тебѣ кое-что. Это ты самъ удружилъ своей сварливой сестрицѣ.
Опять въ моемъ воображеніи, съ непонятною быстротою промелькнули всѣ обстоятельства нападенія на мою бѣдную сестру, ея болѣзнь -- ея смерть, прежде-чѣмъ онъ успѣлъ проговорятъ свои нѣсколько словъ.
-- Это ты мерзавецъ!-- сказалъ я.