-- Больше, этого сударыня. Хорошее дѣло! Ну продолжайте изводить ее, Джозефъ!
-- Чтобъ ужь покончить разомъ, сказалъ Джо, съ восхищеніемъ передавая мѣшокъ моей сестрѣ:-- тутъ двадцать-пять фунтовъ.
-- Тутъ двадцать-пять фунтовъ, повторилъ гнусный Пёмбельчукъ и привсталъ, чтобъ пожать ей руку:-- и не болѣе, не менѣе, какъ то, чего вы заслуживаете, сударыня -- я это всегда скажу всѣмъ и каждому. Теперь позвольте васъ поздравить съ приходцомъ!
Еслибъ еще мерзавецъ остановился на этомъ -- нѣтъ! онъ очернилъ себя гораздо-болѣе гнуснымъ образомъ: съ какимъ-то нагло покровительственнымъ тономъ, онъ взялъ меня подъ свою опеку, что въ моихъ глазахъ было гаже всѣхъ прежнихъ его выходокъ.,
-- Теперь, видите ли Джозефъ съ супругою, сказалъ Пёмбельчукъ, взявъ меня за руку, выше локтя:-- я не охотникъ останавливаться на полудорогѣ, я люблю идти до конца, когда разъ, принялся за дѣло. По моему, надо мальчика тотчасъ же закабалить окончательно -- это мое мнѣніе, закабалить окончательно.
-- Мы вамъ за все премного обязаны, дядя Пёмбельчукъ, сказала сестра, схвативъ мѣшокъ съ деньгами.
-- Не обо мнѣ рѣчь, сударыня, возразилъ чортовъ лавочникъ. Удовольствіе -- вездѣ удовольствіе для частнаго человѣка. Дѣло въ томъ, что вотъ мальчикъ: его надо формально закабалить ученикомъ къ Джозефу. Я ужь это возьму на себя, такъ и быть.
Судъ засѣдалъ въ ратушѣ, недалеко оттуда, и мы пошли прямо въ присутствіе, чтобъ скрѣпить тамъ контрактъ нашъ съ хозяиномъ. Когда я говорю, мы пошли, то вовсе не намекаю на себя, потому-что я не шелъ, а меня тащилъ подлый Пёмбельчукъ, какъ поджигателя какого, или вора. Дѣйствительно, когда Пёмбельчукъ протолкалъ меня въ судъ, окружавшіе приняли меня за пойманнаго преступника. Одинъ говорилъ: "чтожь онъ сдѣлалъ?" другой: "какой молодой! впрочемъ, наружность скверная". Наконецъ, какой-то добрый и скромный по виду господинъ даже сунулъ мнѣ въ руки душеспасительную книжку: "Чтеніе въ моей темницѣ", гдѣ-былъ изображенъ молодой преступникъ, весь обвѣшанный цѣпями, будто выставка сосисекъ.
Присутствіе показалось мнѣ въ то время очень-страннымъ мѣстомъ: загороженныя скамьи выше, чѣмъ въ церкви, и биткомъ набитыя народомъ; важные судьи (одинъ даже въ парикѣ), развалившіеся въ креслахъ, кто читалъ, кто нюхалъ табакъ, кто просто сидѣлъ сложа руки; круглые, почернѣвшіе портреты, простудушно принятые мною за караваи, развѣшанные по стѣнамъ -- все это показалось мнѣ какъ-то дико. Здѣсь, въ одномъ изъ угловъ, контрактъ мой былъ надлежащимъ образомъ подписанъ и скрѣпленъ: я былъ закабаленъ! Мистеръ Пёмбельчукъ все время такъ крѣпко держалъ меня за руку, какъ-будто велъ меня на висѣлицу, и только мимоходомъ забѣжалъ сюда, чтобъ предварительно устроить это дѣльце.
Когда мы вышли изъ залы и направились обратно въ мистеру Пёмбельчуку, всѣ уличные мальчишки, провожавшіе насъ въ судъ, въ надеждѣ присутствовать при моемъ нравственномъ истязаніи, казались очень-недовольными, убѣдясь, что спутники мои были только друзья, служившіе мнѣ конвоемъ, а не обвинители. Придя назадъ, сестра такъ расходилась при видѣ двадцати-пяти гиней, что рѣшила дать банкетъ у "Синяго Вепря", по причинѣ и насчетъ этого неожиданнаго счастья. Мистеръ Пёмбельчукъ долженъ былъ ѣхать въ своей таратайкѣ за Гиблями и мастеромъ Уопселемъ.