Однажды вечером, грея руки перед огнем в кухне, я задумчиво, тихо сказал Пиготти:
— Знаете, мистер Мордстон еще пуще прежнего не выносит меня. Правда, он и раньше недолюбливал, а теперь рад был бы никогда не видеть меня.
— Быть может, тут его горе причиной, высказала свое предположение Пиготти, нежно гладя меня по полосам.
— А разве у меня нет горя, Пиготти?.. Знай я, что причиной здесь горе, я не придавал бы этому значения. Но это не то, Пиготти, нет, нет, не то.
— А почему вы думаете, что не то? — спросила, помолчав, Пиготти.
— Горе его — совсем другое дело, — отвечал я, — Вот он сейчас горюет, сидя с мисс Мордстон у камина, а только войди я туда — и, поверьте, кроме горя, он почувствует еще что-то.
— А что же? — спросила Пиготти.
— Да злость, — проговорил я, невольно подражая манере отчима хмурить брови. Будь это только горе, Пиготти, он так бы не смотрел на меня. Мое горе, кажется, делает меня даже добрее.
На это Пиготти ничего не сказала, и я тоже молчал, грея руки у огня.
— Дэви! — проговорила она наконец.