Я подсел к женушке на диван и вдел ей в уши серьги, а затем сказал, что, боюсь, в последнее время мы с ней ладили не так хорошо, как прежде, и что виною этому я один. Конечно, оно так и было, и я чувствовал это.
— Суть дела, дорогая Дора, в том, что я старался быть умным.
— И сделать умной и меня? — робко промолвила Дора. — Не правда ли, Доди?
Утвердительно кивнув головой, я поцеловал ее полураскрытые губки.
— Это совершенно бесполезно, — заявила Дора, тряся головой так, что серьги зазвенели. — Вы знаете, кто я и как я с самого начала хотела, чтобы вы смотрели на меня. Если вы не сможете этого делать, боюсь, вы никогда не будете любить меня. Не являлась ли у вас порой мысль… уверены ли вы в этом?.. мысль, что было бы лучше…
— Что было бы лучше, дорогая? — спросил я, так как она умолкла, не окончив своего вопроса.
— Ничего! — сказала Дора.
— Ничего? — повторил я.
Она обняла меня за шею, засмеялась, назвала себя, как часто делала это, «гусенком» и спрятала свое личико уменя на плече.
— Уж не хотели ли вы меня спросить, не думаю ли я, что было бы лучше совсем ничего не делать, чем стараться развивать мою женушку? — смеясь над собой, спросил я. — Да, конечно, я так думаю.