— Правда, сэр, — согласился мистер Микобер.
— Надеюсь, что не потому, что вы разочаровались в юриспруденции, а то вы ведь знаете, что я сам юрист, — добавил Трэдльс.
На это мистер Микобер ничего не ответил.
— А как поживает наш друг Гипп, мистер Микобер? — спросил я после некоторого молчания.
— Дорогой Копперфильд, — ответил, побледнев, сильно взволнованный мистер Микобер, — если вы называете моего хозяина своим другом, я могу об этом только пожалеть; если же вы считаете его моим другом, то на это я отвечу лишь саркастической улыбкой. Вообще же, если вы спрашиваете меня относительно моего хозяина, то, простите, я могу лишь ответить следующее: каково бы ни было состояние здоровья Гиппа, вид у него лисий, если не самого дьявола. А теперь разрешите мне как частному лицу не говорить больше об этом субъекте, доведшем меня на моем служебном поприще до отчаяния.
Я извинился перед ним, что неумышленно затронул вопрос, приведший его в такое возбужденное состояние.
— Смею ли я спросить, не опасаясь совершить такую же оплошность, — сказал я, — как поживают мои старые друзья — мистер и мисс Уикфильд?
— Мисс Уикфильд, — проговорил, покраснев до ушей, мистер Микобер, — и теперь, как всегда, является образцом и примером всех совершенств. Дорогой Копперфильд, это единственная светлая точка в моем мрачном существовании! Как уважаю я эту молодую леди, как восхищаюсь ее характером, как предан я ей за ее сердечность, искренность, доброту!.. Ах, боже мой! уведите меня куда-нибудь в сторону, я совсем не владею собой…
Мы отвели его в соседний переулок и здесь, прислонившись к стене, он вынул носовой платок.
Если у меня был такой же вид, как у Трэдльса, то мы не могли особенно подбодрить нашего старого приятеля.