«Кем бы вы ни были, дорогой Трэдльс, — подумал я, — все, что бы вы ни делали, всегда будет и мило и хорошо».
— Кстати, — спросил я вслух, — вы теперь, надеюсь, уж не рисуете скелеты?
— В сущности, я не могу сказать, что не делаю этого, дорогой мой Копперфильд, — ответил Трэдльс, смеясь и краснея. — На днях, когда я сидел в суде на одной из задних скамей с пером в руке, мне пришла фантазия проверить, сохранил ли я эту способность, и, боюсь, на скамье оказался нарисованный скелет… в парике!
Мы с ним искренне посмеялись. Затем, глядя с улыбкой на огонь в камине, Трэдльс примирительным тоном проговорил.
— Ах, этот старый Крикль!
— А представьте, у меня письмо от этого старого скота, — сказал я.
— От директора Крикля? — воскликнул Трэдльс. — Быть не может!
— Среди лиц, привлеченных моей растущей известностью, которые обнаружили, что они всегда были очень привязаны ко мне, оказался и этот самый Крикль, — пояснил я, поглядывая на груду писем. — Но он, Трэдльс, уже не директор школы: это дело он оставил и теперь является членом городского магистрата в Мидльсексе.
Я ожидал, что Трэдльс удивится, услыхав это, но он почему-то не был удивлен.
— Как думаете вы, мог он пробраться в члены мидльсекского магистрата? — спросил я.