Послѣ этого, въ слѣдующія субботы, Флоренса регулярно садилась подлѣ брата и терпѣливо помогала ему просматривать и постигать, сколько они вмѣстѣ предугадывали, уроки слѣдующей недѣли. Ободрительная мысль, что онъ трудится надъ тѣмъ же, надъ чѣмъ Флоренса трудилась прежде его, облегчала Полю безпрестанныя занятія: это спасло его отъ сокрушенія, которое иначе непремѣнно бы его подавило страшнымъ бременемъ мудрости, неутомимо-нагромождаемой на его плечи прелестною Корнеліей.
Не то, чтобъ миссъ Корнелія находила удовольствіе мучить своего маленькаго ученика, или чтобъ докторъ Блимберъ имѣлъ какую-нибудь злобу на молодыхъ джентльменовъ вообще -- нѣтъ! Корнелія держалась вѣры, въ которой была воспитана; а докторъ смотрѣлъ на всѣхъ молодыхъ джентльменовъ, какъ на докторовъ наукъ и какъ-будто они родились взрослыми. Поощряемый ближайшими родственниками своихъ воспитанниковъ и подстрекаемый ихъ слѣпымъ тщеславіемъ и необдуманною торопливостью, докторъ даже не могъ замѣтить недостатки своей методы, а еще меньше отступить отъ нея.
То же самое было касательно маленькаго Поля. Когда докторъ Блимберъ объявилъ мистеру Домби, что сынъ его дѣлаетъ успѣхи и надѣленъ отъ природы хорошими способностями, отецъ почувствовалъ больше, чѣмъ когда-нибудь, наклонность стиснуть его сильнѣе и приневолить еще круче. Когда докторъ сообщилъ отцу Бриггса, что сынъ его нѣсколько-тупъ, отецъ былъ также неумолимъ, основываясь на той же идеѣ. Короче, какъ ни была неестественна Форсированная температура теплицы доктора, владѣльцы посаженныхъ въ нее юныхъ растеній всегда были готовы поддать въ нее жару и приложить руку къ раздувальнымъ мѣхамъ.
Вся бодрость, какою Поль былъ надѣленъ до вступленія въ домъ доктора Блимбера, исчезла очень-скоро; но за то въ немъ уцѣлѣло все странное, стариковское, задумчивое и причудливое, чѣмъ прежде отличался его характеръ. Можно даже сказать, что онъ сдѣлался еще страннѣе, задумчивѣе, старѣе и причудливѣе.
Но теперь онъ меньше обнаруживалъ себя. Онъ съ каждымъ днемъ, при содѣйствіи методы доктора Блимбера, дѣлался задумчивѣе и скрытнѣе, и никто въ цѣломъ домѣ не возбуждалъ его любопытства столько, какъ нѣкогда мистриссъ Пипчинъ. Онъ любилъ уединеніе, и въ краткіе промежутки свободнаго отъ книгъ времени бродилъ одинъ по комнатамъ, или сидѣлъ на лѣстницѣ, прислушиваясь къ стуку часоваго маятника въ залѣ. Бумажные обои комнатъ были ему коротко-знакомы, и онъ видѣлъ въ узорахъ ихъ Фигуры, никому другому неизвѣстныя: миньятюрные тигры и львы карабкались въ воображеніи его по стѣнамъ, а изъ квадратиковъ и Фигуръ разрисованнаго пола на него косились странныя лица.
Одинокое дитя продолжало жить, окруженное прихотливыми арабесками своей Фантазіи, и никто не понималъ его. Мистриссъ Блимберъ считала его чудакомъ, а домашняя прислуга замѣчала иногда, что маленькій Домби дремлетъ: вотъ и все.
Одинъ только молодой Тутсъ, ненадѣленный отъ природы проницательнымъ умомъ, находилъ въ Полѣ нѣчто особенное и невольно интересовался имъ.
-- Здоровъ ли ты, Домби? спрашивалъ онъ иногда разъ по пятидесяти въ день.
-- Здоровъ, благодарю васъ.
-- Дай руку.