-- Вы понимаете, мне было очень тяжело видеть папу таким расстроенным и слышать от него такие страшные вещи; ну, и я тоже не удержалась от слез. Но я сказала ему, что, право же, всем сердцем стремлюсь свить уютное гнездо, а когда он будет приходить к нам по вечерам, ему будет хорошо у нас и я постараюсь заботиться о нем лучше, чем заботилась в своем родном доме. Потом я обещала взять Пищика к себе, а папа опять прослезился и сказал, что дети у него -- индейцы.
-- Индейцы, Кедди?
-- Да, -- подтвердила Кедди. -- Дикие индейцы. А еще папа сказал, -- и тут она всхлипнула, бедняжка, а это уж вовсе не подобало "самой счастливой девушке на свете", -- а еще сказал, что для них будет лучше, если их всех зарубят томагавками.
Ада заметила, что на этот счет можно не беспокоиться -- мистер Джеллиби, очевидно, не всерьез высказал столь кровожадное пожелание.
-- Конечно, я знаю, что папе вовсе не хочется видеть родных детей в лужах их собственной крови, -- согласилась Кедди, -- но он хотел сказать, что им очень не повезло с такой матерью, а ему очень не повезло с такой женой, и это, бесспорно, правда, хоть мне, как дочери, и не следует этого говорить.
Я спросила Кедди, известно ли миссис Джеллиби, что день свадьбы ее дочери уже назначен.
-- Ах, Эстер, вы же знаете маму, -- ответила она. -- Разве можно сказать, известно ей что-нибудь или нет? Я ей не раз говорила, но сколько ни говори, она только бросит на меня равнодушный взгляд, словно я... не знаю что... какая-нибудь отдаленная колокольня, -- внезапно придумала Кедди сравнение, -- а потом покачает головой и скажет: "Ах, Кедди, Кедди, какая ты надоедливая!" -- и опять примется за свои бориобульские письма.
-- А платьев у вас достаточно, Кедди? -- спросила я. Я считала себя вправе задать этот вопрос потому, что она всегда откровенно говорила с нами обо всем.
-- Что вам на это сказать, дорогая Эстер? -- ответила она, вытирая слезы. -- Буду всячески стараться одеться поприличнее и хочу верить, что мой милый Принц никогда не попрекнет меня тем, что я вошла в его дом такой замарашкой. Если б меня снаряжали в Бориобулу, мама отлично бы знала, что надо делать, и пришла бы в полный восторг. А в приданом она ничего не понимает, да и не интересуется такими вещами.
Кедди любила мать, но говорила она все это со слезами, как горькую правду, и вовсе не преувеличивала. Мы так жалели бедняжку, так восхищались тем, что она осталась хорошей девушкой, несмотря на подобное невнимание, что обе (то есть Ада и я) сразу же предложили ей небольшой план действий, которому она очень обрадовалась. А именно: она прогостит у нас три недели, потом я поживу с неделю у нее, и мы втроем будем придумывать фасоны, кроить, переделывать, шить, чинить и всячески постараемся, чтобы приданое у нее было как можно лучше. Опекун не менее самой Кедди обрадовался нашей выдумке, и мы на другой же день отвезли девушку домой, чтобы все устроить, а потом торжественно привезли ее назад вместе с ее сундуками и всеми покупками, какие только можно было выжать из десятифунтовой бумажки, которую мистер Джеллиби, быть может, добыл где-то в доках, а может быть, и не в доках, но так или иначе подарил дочери. Чего только не надарил бы ей опекун, если бы мы ему не помешали, сказать трудно, но мы уговорили его купить ей только подвенечное платье и шляпу. Он согласился на этот компромисс, и тот день, когда Кедди села за шитье, был, пожалуй, самым счастливым в ее жизни.