-- Несомненно, -- подтвердила я.
-- А вот я не умею, -- сказала девушка. -- Почти ничего не умею, только -- писать. Вечно пишу для мамы. И как только вам обеим не стыдно было явиться сюда сегодня и глазеть на меня, понимая, что я ни к чему другому не способна? Вот какие вы скверные. Но, конечно, считаете себя очень хорошими!
Я видела, что бедная девушка вот-вот расплачется, и снова села в кресло, молча и только глядя на нее так же благожелательно (хочется думать), как относилась к ней.
-- Позорище, -- проговорила она. -- И вы это сами знаете... Весь наш дом -- сплошное позорище. Дети -- позорище. Я -- позорище. Папа страдает, да и немудрено! Приссилла пьет -- вечно пьяная! И если вы скажете, что не почувствовали сегодня, как от нее пахнет, то это будет наглая ложь и очень стыдно с вашей стороны. Обед подавали ужасно, не лучше, чем в харчевне, и вы это заметили!
-- Ничего я не заметила, дорогая, -- возразила я.
-- Заметили, -- отрезала она. -- Не говорите, что не заметили. Заметили!
-- Но, милая, -- начала я, -- если вы не даете мне говорить...
-- Да ведь вы сейчас говорите. Сами знаете, что говорите. Не выдумывайте, мисс Саммерсон.
-- Милая моя, -- снова начала я, -- пока вы меня не выслушаете...
-- Не хочу я вас слушать.