Тем временем прояснило, и чем дальше мы двигались на запад, тем светлей и светлей становился день. Озаренные солнцем, вдыхая свежий воздух, мы ехали, все больше и больше дивясь на бесчисленные улицы, роскошь магазинов, оживленное движение и толпы людей, которые запестрели, словно цветы, как только туман рассеялся. Но вот мы мало-помалу стали выбираться из этого удивительного города, пересекли предместья, которые, как мне казалось, сами могли бы образовать довольно большой город, и, наконец, свернули на настоящую деревенскую дорогу, а тут на нас пахнуло ароматом давно скошенного сена и перед нами замелькали ветряные мельницы, стога, придорожные столбы, фермерские телеги, качающиеся вывески и водопойные колоды, деревья, поля и живые изгороди. Чудесно было видеть расстилавшийся перед нами зеленый простор и знать, что громадная столица осталась позади, а когда какой-то фургон, запряженный породистыми лошадьми в красной сбруе, поравнялся с нами, бойко тарахтя под музыку звонких бубенчиков, мы все трое, кажется, готовы были запеть им в лад, -- таким весельем дышало все вокруг.
-- Дорога все время напоминает мне о моем тезке -- Виттингтоне *, -- сказал Ричард, -- и этот фургон -- последний штрих на картине... Эй! В чем дело?
Мы остановились, фургон тоже остановился. Как только лошади стали, звон бубенчиков перешел в легкое позвякиванье, но стоило одной из лошадей дернуть головой или встряхнуться, как нас вновь окатывало ливнем звона.
-- Наш форейтор оглядывается на возчика, -- сказал Ричард, -- а тот идет назад, к нам... Добрый день, приятель! -- Возчик уже стоял у дверцы нашей коляски. -- Смотрите-ка, вот чудеса! -- добавил Ричард, всматриваясь в него. -- У него на шляпе ваша фамилия, Ада!
На шляпе у него оказались все три наши фамилии. За ее ленту были заткнуты три записки: одна -- адресованная Аде, другая -- Ричарду, третья -- мне. Возчик вручил их нам одну за другой поочередно, всякий раз сперва прочитывая вслух фамилию адресата. На вопрос Ричарда, от кого эти записки, он коротко ответил: "От хозяина, сэр", -- надел шляпу (похожую на котелок, только мягкий) и щелкнул бичом, а "музыка" зазвучала снова, и под ее звон он покатил дальше.
-- Это фургон мистера Джарндиса? -- спросил Ричард форейтора.
-- Да, сэр, -- ответил тот. -- Едет в Лондон.
Мы развернули записки. Написанные твердым, разборчивым почерком, они были совершенно одинакового содержания, и в каждой мы прочли следующие слова:
"Надеюсь, друг мой, что мы встретимся непринужденно и не будем стесняться один другого. Поэтому предлагаю встретиться, как старые приятели, ни словом не поминая о прошлом. Возможно, так будет легче и для Вас, а для меня -- безусловно. Любящий Вас
Джон Джарндис ".