— Не слыхали вчерашнего рева, сэр, а? Ничего не было слышно?
— Я ничего не слыхал.
— Ну, так значит ничего и не было. Уж если этот народ примется шуметь, так, поверьте, слышно будет.
— Да это, я думаю, о всяком народе можно сказать.
— Да, но здешний народ всегда шумит. Они жить не могут без этого.
— Вы говорите о марсельцах?
— Я говорю о французах. Они всегда шумят. А Марсель… известно, что такое Марсель. Он пустил в свет самую бунтовскую песню[4], какая только была сочинена когда-нибудь. Им во что бы то ни стало требуется allons и marchons[5] к какой-нибудь цели: к победе, к смерти, в огонь, — всё равно куда.
Говоривший это — господин добродушно-величавого вида — неодобрительно посматривал на Марсель с парапета стены; приняв удобную позу, он засунул руку в карманы и, побрякивая деньгами, заключил свою речь коротким смехом.
— Да, allons и marchons. Лучше бы вы другим предоставили allons и marchons по своим законным делам, чем держать их в карантине.
— Да, это довольно скучно, — сказал другой. — Но сегодня нас выпустят.