Некоторое время они шли молча. Наконец Кленнэм спросил:
— Разве у вас нет пристрастия к чему-нибудь, Панкс?
— Какого пристрастия? — сухо возразил Панкс.
— Ну, какой-нибудь наклонности…
— У меня есть наклонность зашибать деньгу, сэр, — отвечал Панкс, — если вы мне укажете, как это сделать. — Тут он снова произвел носом звук, точно высморкался, и Кленнэм в первый раз заметил, что это была его манера смеяться. Он был странный человек во всех отношениях; может быть, он говорил не вполне серьезно, но резкая, точная, грубая манера, с которой он выпаливал эти сентенции, повидимому, не вязалась с шуткой.
— Вы, должно быть, не особенный охотник до чтения? — спросил Кленнэм.
— Ничего не читаю, кроме писем и счетов. Ничего не собираю, кроме объявлений о вызове родственников. Если это пристрастие, так вот вам — у меня оно есть. Вы не из корнуолльских Кленнэмов, мистер Кленнэм?
— Насколько мне известно, нет.
— Я знаю, что нет. Я спрашивал миссис Кленнэм. У нее не такой характер, чтоб пропустить что-нибудь мимо рук.
— А если б я был из корнуолльских Кленнэмов?