Свет исходил от лампы, которую принесла старуха, очень грязная, очень морщинистая и костлявая.
— Дома, — сказала она (тем же голосом, каким говорила раньше), — сейчас придет.
Поставив лампу на стол, старуха вытерла руки о передник (от этого они не стали бы чище, хотя бы она вытирала их целый век), взглянула на посетителей своими тусклыми глазами и удалилась.
Леди, которую они хотели видеть, расположилась в этом доме точно в каком-нибудь восточном караван-сарае[78]. Маленький квадратный коврик посреди комнаты, скудная мебель, очевидно сборная, груда чемоданов и других дорожных вещей представляли собою всю обстановку комнаты. Кто-то из прежних обитателей украсил эту душную комнатку позолоченным столом и трюмо, но позолота поблекла, как прошлогодние цветы, а зеркало так потускнело, как будто вобрало в себя все туманы и непогоды, которые ему случалось отражать. Посетители рассматривали комнату минуты две, затем дверь отворилась, и вошла мисс Уэд.
Она ничуть не изменилась с тех пор, как они виделись в последний раз. Такая же прекрасная, такая же гневная, такая же сдержанная. Она не выразила ни удивления, ни вообще какого бы то ни было волнения при виде посетителей. Она попросила их сесть, но сама осталась стоять, и с первых слов сделала излишними всякие предисловия.
— Кажется, — сказала она, — я знаю, почему вы удостоили меня посещением. Будем говорить прямо.
— Итак, сударыня, — сказал мистер Мигльс, — причина нашего посещения — Тэттикорэм.
— Так я и думала.
— Мисс Уэд, — сказал мистер Мигльс, — скажите, пожалуйста, известно ли вам о ней что-нибудь?
— Конечно. Мне известно, что она находится у меня.