Китъ вошелъ въ контору очень взволнованный. Никогда въ жизни не приходилось ему быть въ обществѣ незнакомыхъ господъ, никогда еще онъ не видывалъ такого множества запыленныхъ бумагъ, разложенныхъ по полкамъ: онѣ наводили на него и ужасъ, и благоговѣніе. Не мало его смущалъ и суетливый хозяинъ-нотаріусъ: онъ говорилъ такъ скоро, скоро, да громко; всѣ господа смотрятъ на него, Кита, не спуская глазъ, а на немъ платьишко-то старое-престарое.
— A ну-ка, молодецъ, скажи по-правдѣ, для чего ты пришелъ сюда, спросилъ его нотаріусъ, — хотѣлъ отработать тотъ шиллингъ, или получить другой?
— Увѣряю васъ, сударь, что подобная мысль мнѣ и въ голову не приходила, отвѣчалъ Китъ; онъ наконецъ рѣшился поднятъ глаза.
— Отецъ у тебя живъ?
— Нѣтъ, сударь, у меня нѣтъ отца.
— A мать?
— Мать жива.
— За вторымъ мужемъ, разумѣется?
Китъ отвѣтилъ, и въ голосѣ его слышалось негодованіе, что матъ его вдова, что у нея трое дѣтей и что если бы баринъ зналъ ее, то не сталъ бы взводить на нее такія небылицы. Тутъ нотаріусъ уткнулся носомъ въ букетъ и шепнулъ старику, что, по его мнѣнію, это такой мальчикъ, что лучше и желать нельзя. Послѣдовало еще нѣсколько вопросовъ, на которые Китъ отвѣчалъ также наивно и откровенно.
— Ну, сегодня я тебѣ ничего не дамъ… сказалъ старикъ Гарландъ.