— Какъ, огонь.
— Да, огонь. Знаете ли, онъ однихъ лѣтъ со мной и мы съ нимъ по цѣлымъ ночамъ разсуждаемъ и бесѣдуемъ.
Дѣвочка съ изумленіемъ взглянула на него, но онъ уже повернулся и по-прежнему задумчиво смотрѣлъ на огонь.
— Для меня это все равно, что книга, продолжалъ онъ, — единственная книга, которую я научился читать; и какихъ только исторій она мнѣ не разсказываетъ! тутъ есть и музыка: я этотъ голосъ могу различить между тысячью другихъ голосовъ, хотя въ его ревѣ ихъ слышится не одинъ; есть тутъ и картины. Вы не можете себѣ представить, какія странныя физіономіи и сцены иной разъ рисуютъ мнѣ эти горящіе уголья! Огонь служитъ мнѣ также и памятью, разсказывая шагъ за шагомъ всю мою прошлую жизнь.
Наклонившись впередъ, чтобы лучше прислушиваться къ его словамъ, Нелли замѣтила, что по мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, глаза его разгорались, онъ воодушевлялся.
— Да, говорилъ онъ, слегка улыбаясь, — онъ все тотъ же, съ тѣхъ поръ, какъ я его помню, какъ, бывало, еще крошечнымъ ребенкомъ, я вдоволь наползаюсь вокругъ него, да тутъ же и засну. Тогда мой отецъ былъ кочегаромъ.
— A ваша мать? спросила дѣвочка.
— Она давно умерла. Здѣсь женщинамъ-работницамъ трудно живется. Съ тѣхъ поръ, какъ мнѣ сказали, что она умерла отъ слишкомъ тяжелаго труда, и огонъ мнѣ нашептываетъ то же самое. Да оно такъ и должно быть. Я всегда этому вѣрилъ.
— Стало быть, вы здѣсь и выросли?
— Здѣсь я проводилъ и лѣто, и зиму. Сначала тайкомъ, а потомъ, когда узнали, что я здѣсь, мнѣ позволили оставаться при отцѣ. Огонь меня и вскормилъ, вогъ этотъ самый огонь. И ни разу съ тѣхъ поръ онъ не потухалъ.