Нелли рада была хоть чѣмъ нибудь отблагодарить добраго хозяина за его радушный пріемъ: она убѣдила дѣдушку остаться и всѣми силами старалась замѣнить отсутствовавшую хозяйку. Исполнивъ все, что требовалось въ домѣ, она вынула изъ сумочки работу и присѣла у окна, — по всей его рѣшеткѣ вилась жимолость и наполняла комнату пріятнымъ ароматомъ. А дѣдушка въ это время сидѣлъ въ садикѣ и грѣлся на солнышкѣ, любуясь плывшими по нему облачками.
Когда учитель приготовилъ книги и тетради для воспитанниковъ и усѣлся за свой столъ, Нелли собралась было уйти наверхъ, — она боялась, что будетъ мѣшать своимъ присутствіемъ въ классѣ, но учитель и слышать объ этомъ не хотѣлъ, и она осталась.
— У васъ, сударь, много учениковъ? спросила она.
— Нѣтъ, немного. Какъ видите, всѣ они умѣщаются на двухъ скамьяхъ.
— И все способныя дѣти?
И она невольно вскинула глаза на стѣну съ прописями.
— Хорошіе мальчики, нечего сказать, но ни одинъ изъ нихъ никогда не будетъ въ состояніи писать такъ, какъ это написано.
Въ эту минуту въ дверяхъ показалась свѣтлая, почти бѣлая головка и загорѣлое личико мальчика. Онъ остановился, отвѣсилъ поклонъ — просто, по-деревенски — вошелъ въ классъ, сѣлъ на скамейку, разложилъ на колѣняхъ истрепанную книжку, сунулъ руки въ карманы и принялся считать камешки, которыми они были наполнены. Судя по выраженію его лица, можно было безошибочно сказать, что мысли его были за тысячу верстъ отъ книжки, лежавшей передъ его глазами. Минуту спустя, въ комнату явился еще одинъ бѣлоголовый мальчикъ, за нимъ рыженькій, потомъ еще два бѣлоголовыхъ, еще одинъ съ льняными волосами и т. д., пока ихъ набралась цѣлая дюжина. Всѣ они усѣлись на двухъ скамьяхъ; были между ними и четырехлѣтніе мальчики, чутъ не на аршинъ не достававшіе ногами до полу; былъ и четырнадцатилѣтній шалунъ, на полголовы переросшій учителя.
Первое мѣсто на скамьѣ, которое обыкновенно занималъ лучшій ученикъ, теперь отсутствовавшій по болѣзни, такъ же какъ и первый колокъ на вѣшалкѣ, гдѣ помѣщалось его пальто и шапка, не были заняты. Ни одинъ изъ мальчиковъ не осмѣлился бы воспользоваться ни тѣмъ, ни другимъ; нѣкоторые изъ нихъ переводили глаза съ пустого мѣста на учителя и украдкой шептались другъ съ другомъ.
Начались занятія. Поднялся шумъ и гамъ по всему классу: мальчуганы вслухъ учили уроки и въ то же время шалили и даже потихонько играли въ разныя игры. Среди этого шума, молча и задумчиво, сидѣлъ учитель, — истинное олицетвореніе кротости и доброты. Онъ былъ точно въ забытьѣ, никакъ не могъ сосредоточить мыслей на занятіяхъ, которыя еще болѣе напоминали ему о дорогомъ больномъ.