— Желаю вамъ счастливаго пути и всего хорошаго, напутствовалъ ихъ горемыка-учитель. — Теперь я уже остался одинъ-одинешенекъ на свѣтѣ. Если вамъ опять случится завернуть въ нашу сторону, не забудьте нашей деревенской школы.
— Никогда, никогда не забудемъ, говорила Нелли, — вѣчно будемъ помнить, какъ вы были добры къ намъ.
— Знаю я, дѣти всегда обѣщаютъ помнить, а потомъ и забываютъ, — учитель покачалъ головой и задумчиво улыбнулся. — Былъ у меня другъ, нужды нѣтъ, что маленькій, и лучше что маленькій, — но и его у меня отняли. Прощайте, да благословитъ васъ Богъ.
Простившись съ нимъ въ послѣдній разъ, они медленно пошли своей дорогой и часто оборачивались назадъ, пока, наконецъ, и учитель, и деревушка, и даже дымокъ, клубившійся между деревьями, не скрылись изъ ихъ глазъ. Тогда они прибавили шагу и рѣшились держаться большой дороги: авось она приведетъ ихъ въ какое нибудь путное мѣсто.
Но большія дороги тянутся безъ конца: иной разъ идешь, идешь, а все ни до чего не добредешь. Они, не останавливаясь, прошли мимо трехъ незначительныхъ деревушекъ, позавтракали хлѣбомъ съ сыромъ на постояломъ дворѣ и продолжали свой скучный однообразный путъ, но уже тише: за день-то поизмаялись.
Наступилъ великолѣпный лѣтній вечеръ. Дорога круто повернула въ сторону. Она шла теперь между выгономъ и огороженнымъ полемъ. Наши путники и не замѣтили, какъ очутились лицомъ къ лицу съ караваномъ[5], расположившимся на ночлегъ у самой изгороди. Онъ такъ неожиданно предсталъ предъ ихъ глазами, что имъ уже неудобно было повернуть назадъ.
Это былъ не ободранный, грязный, запыленный фургонъ, какіе часто встрѣчаются на большихъ дорогахъ; не ничтожный караванчикъ, который обыкновенно насилу тащить несчастная кляченка или оселъ, и не цыганская кибитка, а хорошенькій домикъ на колесахъ, съ бѣлыми канифасовыми занавѣсками, подобранными зубцами, съ зелеными ставеньками, окаймленными ярко-красной полосой — сочетаніе этихъ яркихъ красокъ придавало особенно щегольской видъ всему экипажу. Пара распряженныхъ сытыхъ лошадей паслась на травѣ. У открытой двери, съ блестящей мѣдной ручкой отъ стукальца, сидѣла дородная дама въ огромномъ чепцѣ съ огромными бантами, которые шевелились при каждомъ ея движеніи. Передъ ней стоялъ барабанъ, покрытый бѣлой скатертью, уставленный чайной посудой и всякими яствами; была тутъ же и подозрительная фляжка. Этотъ музыкальный инструментъ вполнѣ замѣнялъ обѣденный столъ. Дородная дама съ видимымъ наслажденіемъ попивала чаекъ, закусывая окорокомъ и любуясь разстилавшимся передъ ней видомъ.
Въ ту самую минуту, какъ наши путники поровнялись съ фурой, дородная дама подносила чашку къ губамъ — вмѣсто чайной она употребляла бульонную чашку: надо полагать, она любила, чтобы все вокругъ нея было почтенныхъ размѣровъ. Возводя очи горѣ, она потягивала китайскій напитокъ, въ который, вѣроятно, маленько перепало божественнаго нектара изъ подозрительной фляжки; впрочемъ, это только мои предположенія, совершенно не идущія къ дѣлу — и не замѣтила, какъ они подошли. Осушивъ чашку до дна, что потребовало не мало усилія съ ея стороны, она вздохнула, поставила ее на импровизированный столъ, и только тогда увидѣла близехонько около себя старика и ребенка, которые смиренно стояли возлѣ фуры и глядѣли на это чаепитіе такими восторженными глазами, какими могутъ глядѣть только голодные, усталые путники.
— Ба, да это, кажется, она. Да она-жъ, она! воскликнула хозяйка фуры, собирая крошки съ колѣнъ и бросая ихъ въ ротъ. — Слушай, дитя мое, кто выигралъ блюдо, какъ, бишь, оно называется?
— Какое блюдо, сударыня? спросила Нелли.