Мать Кита была поражена. Она знала своего сына за честнаго, хорошаго мальчика, неспособнаго ни на что дурное, но послѣ такого неожиданнаго обвиненія, которое тотъ не нашелъ нужнымъ опровергнуть ни однимъ словомъ, въ воображеніи ея, помимо ея воли, стали рисоваться самыя ужасныя картины: ей казалось, что онъ участвуетъ въ какой нибудь шайкѣ воровъ или грабителей, кутитъ по ночамъ и обманываетъ ее, придумывая невѣроятныя объясненія для своихъ отлучекъ. Она громко рыдала, раскачиваясь всѣмъ тѣломъ на стулѣ и ломая руки въ отчаяніи. Ее обуялъ такой ужасъ, что она не рѣшалась допрашивать сына, а онъ и не думалъ ее успокоивать. Ребенокъ, спавшій въ колыбели, проснулся и заоралъ, старшій мальчикъ опрокинулъ на себя корзину и тоже заплакалъ; матъ рыдала все громче и громче, а Китъ совершенно безучастно относился къ этому крику и плачу. Неподвижно, словно громомъ пораженный, стоялъ онъ на томъ же мѣстѣ и ни единый звукъ не вырвался изъ его груди.
XI
На слѣдующій день у старика открылась горячка и въ продолженіе нѣсколькихъ недѣль онъ былъ между жизнью и смертью. Въ домѣ его уже и помину не было о той тишинѣ и безлюдіи, къ которымъ такъ привыкла Нелли. Теперь, съ утра до вечера тамъ толпились чужіе люди. Нельзя сказать, чтобы за старикомъ былъ плохой уходъ, но все это были наемныя, продажныя сидѣлки, привыкшія близко видѣть болѣзнь и смерть и ничуть не стѣснявшіеся ѣстъ, болтать и даже кутить по сосѣдству съ комнатой больного.
Среди этой толпы, Нелли чувствовала себя болѣе чѣмъ когда либо одинокой. Она одна непритворно горевала о дорогомъ дѣдушкѣ, одна истинно заботилась о немъ, день и ночь не отходила отъ его постели, предугадывая его малѣйшія желанія — она одна слышала, какъ онъ бредилъ, безпрестанно произнося ея имя: забота и безпокойство о внучкѣ пересиливали даже болѣзнь.
Они все еще оставались въ старомъ домѣ, хотя онъ уже не принадлежалъ старику. Черезъ нѣсколько дней послѣ того, какъ онъ заболѣлъ, Квильпъ завладѣлъ всѣмъ его имуществомъ въ силу какихъ-то закладныхъ и росписокъ, подлинность которыхъ никто не сталъ оспаривать. Для того же, чтобы другіе кредиторы не вздумали предъявлять свои права на имущество больного, Квильпъ вмѣстѣ съ своимъ повѣреннымъ по дѣламъ поселился въ нижнемъ этажѣ.
Водворившись въ домѣ, онъ, прежде всего, велѣлъ запереть лавку и сталъ устраиваться по-своему — выбралъ два кресла: самое красивое и удобное, для своей собственной особы, и самое безобразное, самое неудобное, какое только могъ найти въ лавкѣ, для своего помощника; онъ поставилъ ихъ въ смежной комнатѣ съ лавкой, гдѣ и основалъ свою главную квартиру. Не смотря на то, что эта комната была очень удалена отъ помѣщенія больного, Квильпъ все-таки боялся заразиться и изъ предосторожности не только самъ весь день курилъ трубку, но и своего повѣреннаго заставлялъ курить безостановочно. Мало того, онъ послалъ на «пристань» за мальчикомъ-сторожемъ и, вооруживъ его длиннѣйшимъ чубукомъ, посадилъ у самой двери и приказалъ курить и курить, ни подъ какимъ видомъ, ни на одну минуту не вынимая трубки изо рта. Тогда только онъ успокоился, совершенно довольный тѣмъ, что онъ съ такимъ «комфортомъ» устроился въ домѣ.
Насколько самъ онъ былъ доволенъ своими распоряженіями, настолько эта распоряженія пришлись не по вкусу его помощнику. Начать съ того, что у него былъ невозможный стулъ — твердый, скользкій, покатый: онъ никакъ не могъ на немъ умоститься, а затѣмъ, онъ не выносилъ табачнаго дыма; но какъ послушный рабъ Квильпа, отъ котораго, вѣроятно, ожидалъ великихъ и богатыхъ милостей, исполнялъ всѣ его капризы, улыбался, скрѣпя сердце, и поддакивалъ ему во всемъ.
Этотъ повѣренный или вѣрнѣе стряпчій, по имени Брассъ, пользовавшійся сомнительной репутаціей въ Сити, былъ высокаго роста, худой; красновато-рыжіе волосы, чрезмѣрно выпуклый лобъ, впалые глаза и носъ въ видѣ набалдашника не придавали особенной прелести его физіономіи. На немъ былъ черный сюртукъ, спускавшійся чуть не до щиколотокъ, короткія панталоны такого же цвѣта, высокіе башмаки и голубовато-сѣрые бумажные чулки. Онъ производилъ самое непріятное впечатлѣніе своими подобострастными манерами, заискивающими, льстивыми рѣчами, которыя вовсе не шли къ его грубому голосу; при этомъ онъ улыбался такъ слащаво, противно, что при взглядѣ на него руки чесались; такъ и хотѣлось чѣмъ нибудь вывести его изъ терпѣнія, разсердить его, лишь бы не видѣть этой отвратительной улыбки.
Квильпъ потиралъ руки отъ удовольствія, глядя, какъ его помощникъ щурился, отмахивался отъ табачнаго дыма, какъ онъ всякій разъ вздрагивалъ, когда невзначай затягивался.
— Кури ты, щенокъ, крикнулъ онъ на мальчика, — набей трубку и выкури ее до послѣдней крошки, а не то я расколю конецъ трубки и сургучомъ припечатаю тебѣ языкъ.